Поющие в терновнике

Как меняется человек, смотря по тому, кто его собеседник, поневоле меняешь даже манеру говорить.

— Ох, Пэдди, какая адская пытка — жизнь! Слава богу, у меня только и хватило мужества ходить по самому ее краешку

Боже правый, все кончилось! И детство, и отрочество. Он взрослый, он мужчина. Гордость, досада, затаенное истинно женское умиление, пугающее сознание какой-то неминуемой беды, гнев, восхищение, печаль — все это и еще много чего ощутила Мэгги, глядя на сына. Страшно это — породить мужчину, много страшней породить его таким. Таким поразительно мужественным, таким поразительно красивым.

Горько и страшно это, когда видишь — загублена жизнь, загублен человек.

– Мне кажется, на свете много такого, чем занимаются одни мужчины, особенно если это весело и доставляет удовольствие.

Видимая откровенность может оказаться куда лживее любой уклончивости.

Старость – самое жестокое мщение, которое на нас обрушивает мстительный бог.

Все чада господни пользуются правой рукой; левши же - дьяволово семя, тем более, если они ещё и рыжие.

"... Я его любила до безумия. И думала, что уж никогда больше никого не полюблю; и упивалась этим самообманом долго, очень долго, и протрезвела слишком поздно..."

А для мужчины самое приятное - слышать, что он лучше всех. Люк и не подозревал, сколько мужчин, кроме него, попадались на эту удочку.

Кто это выдумал, будто в самом большом горе человек не плачет? Много они понимают.

Что ж, когда боль немного притупиться, и воспоминания утешают.

Как прекрасна эта земля, такая чистая, такая равнодушная к судьбам тех, кто воображает, будто правит ею. Пусть они и приложили к ней руки, но в конечном счете она сама ими правит. Пока они не научились повелевать погодой и по своей воле вызывать дождь, побеждает земля.

Я его любила до безумия. И думала, что уж никогда больше никого не полюблю; и упивалась этим самообманом долго, очень долго, и протрезвела слишком поздно…

Нельзя думать только о себе, дай ему жить по-своему.

...Старая паучиха, сидя в глубоком кресле в самом центре своей паутины, так и сыпала распоряжениями — сделать то, сделать это...

— Не торопитесь, время терпит, и я тоже человек терпеливый и умею ждать.

— Тогда вы просто музейная редкость, — улыбнулась Мэгги.

Многим покажется, что за это не стоит платить такой дорогой ценой, но он готов был выстрадать вдвое больше. Еще настанет день – он будет править Германией и сделает ее такой, о какой мечтает, он искоренит арийско-лютеранскую мораль, введет более терпимое мировоззрение, широту взглядов.