В детстве эти книги я выбирал сам. Из простого, почти физического желания читать, разглядывать, держать их в руках. Я снимал том с полки и сразу чувствовал разницу — плотную, добротную бумагу, спокойный, удобный для глаза шрифт, завораживающие иллюстрации. Эти книги умели замедлять время.
Они были доступны только в читальном зале. А иметь такую книгу у себя значило почти владеть сокровищем. Тогда я лишь мечтал: когда‐нибудь увидеть их собранными вместе, выстроенными в ряд, в собственной библиотеке.
Уже тогда мне было ясно: это не случайные сборники. За их сходством, за повторяющимся форматом и интонацией угадывался единый замысел — серия, собранная и продуманная как целое.
Она объединила произведения мировой художественной литературы — переводной, русской и советской — для детей.
По замыслу издателей здесь должен был уместиться Золотой фонд детского чтения мира. Не весь, конечно, а тот пласт, который вписывался в идеологические формулы времени и в детскую жажду приключений. Набор книг был рассчитан не на абстрактного "читателя", а на вполне конкретного ребёнка.
Книги подбирались так, чтобы увлечь, чему‐то научить и развлечь. Баланс был сложным — между воспитанием и удовольствием, между контролем и свободой. И, что удивительно, он держался.
Сегодня я понимаю: при всей этой видимой уравновешенности контроль был глубже, чем казалось. Книги учили свободе, но по заранее размеченным тропинкам; приоткрывали мир ровно настолько, насколько позволяла эпоха. В них не запрещали мечтать, но подсказывали, о чём мечтать стоит, а о чём — не обязательно. И, возможно, именно поэтому они действовали столь эффективно: обходили прямую дидактику, работали мягко, через увлечение и доверие. Мы были убеждены, что нашли свободу сами, — и в этом заключалась их самая тонкая, почти невидимая педагогика.
Возрастной разброс серии был гигантским: от первых сказок — ещё почти "на коленях" — до текстов, которые дочитывались уже тайком, где‐то между уроками и первыми шагами к самостоятельной жизни. Менялся читатель, менялось восприятие, но серия оставалась рядом, будто росла вместе со мной.
Жанры свободно смешивались: реализм и волшебство, мистика и фантастика, историческая проза и роман. Это была не строгая программа, а скорее маршрут, по которому разрешалось блуждать.
Первые тридцать томов были нашими — советскими, русскими, узнаваемыми по именам и интонациям. Последующие двадцать — зарубежными, пахнущими дальними странами, чужими городами и иным ритмом фразы. Тома дробились: двадцать второй состоял из четырёх книг, двадцать девятый — из трёх, тридцатый — снова из четырёх. В итоге получилось пятьдесят томов и пятьдесят восемь книг — как большая семья, где детей всегда оказывается больше, чем значится по списку.
Последовательность выхода не совпадала с логикой нумерации — и это, как ни странно, усиливало ощущение живого процесса, а не строго вычерченного плана.
Над книгами работали люди серьёзные — филологи, литературоведы, фольклористы. Каждый том открывался обстоятельной вступительной статьёй, а вслед за основным текстом тянулись примечания — такие подробные, что иногда казалось: за книгой для детей стоит ещё один, невидимый, "взрослый" роман, адресованный не только юному читателю, но и будущему взрослому во мне.
Иллюстрации тоже были не "детскими" в сегодняшнем смысле. Старые гравюры, первые издания, картины мастеров, изображения древних эпох — всё это вместе создавало ощущение настоящего, неспешного погружения в читаемое.
Серия стала событием. В 1979 году издательство получило диплом "Золотая литера — красивейшая книга" на выставке искусства книги в Лейпциге. Но это чувствовалось и без знания наград — в самом устройстве книг, в их уверенном, сдержанном достоинстве.
Сегодня эта серия для меня — уже не каталог и не перечень томов. Это ландшафт памяти: каждая книга — ориентир, каждый корешок — веха. Каждая потёртая обложка — ещё один оттенок памяти, в котором детство не исчезает, а продолжает жить.
Читать далее
4 понравилось
