Когда мне одиноко, ко мне приходят друзья… умершие друзья.
Я просто подхожу к небу: мой друг по одиночеству — окно.
Мы часто с ним стоим обнявшись: за голубыми плечами окна на днях проходил Мопассан.
Погода была — вылитый Мопассан. Погода улыбалась и заигрывала с женщинами прямо на улице, целуя им руки осенним и тёплым дождём.
Потом была погода-рай.
Вдоль синего течения ветра шли Есенин и Пушкин, о чём-то мило беседуя.
В спокойном течении синевы зеркально отражалась тень Александра Сергеевича, и это было так славно, даже, чудесно, т.к. рядом шёл Сергей Александрович, подняв улыбку, как шляпу, к шумящей листве возле моего окна.
А потом пошёл дождь, и замер, посреди улицы, совсем как человек, о чём-то вдруг задумавшийся, быть может, вспомнивший, не забыл ли он что-то дома…
Мимо смешного и стоящего посреди пустой улицы дождя, шла красивая женщина, держащая за руку девочку: Вероника Тушнова и Ника Турбина.
Дождик оглянулся на женщину, что-то вспомнил и засеменил по делам, смотря на асфальт; споткнулся о бордюр, пробурчал что-то под нос и скрылся под высокими деревьями.
Дождик пропал, исчез на глазах, и деревья почувствовали свою вину за это, что он пропал в них, и деревья зашумели листвой так, словно бы идёт дождь, светлый и ласковый дождь, словно бы с дождём ничего не случилось и он продолжает куда-то идти.
Девочка улыбнулась и протянула ладошку к вспорхнувшим птицам: девочка закрыла глаза и прижала к груди влажный, лазурный букетик птичьих голосов.
Я открыл голубое окно, словно свою прозрачную грудь: в нём билось солнце и ветер в листве.
Улыбнувшись, я пригласил женщину и ребёнка к себе: они прозрачно и нежно отразились в моей груди… окно дрогнуло в руке голубой страницей, и когда я его закрывал, перелистывал, в нём случайно отразились птицы, рыжий, осенний кот на ветке, грустный прохожий и клочок соседнего дома с ребёнком в окне: всё это тоже вошло в мою грудь: все стали моими гостями.
Но всё это было лишь в дружелюбном воображении моего одинокого сердца: я просто сидел у окна, за которым шёл дождь.
Я просто.. открыл томик Вероники Тушновой и, словно оживший гербарий счастливого детства, ко мне в комнату влетела бабочка.
У каждого есть в жизни хоть одно,
свое, совсем особенное место.
Припомнишь двор какой-нибудь, окно,
и сразу в сердце возникает детство.
Вот у меня: горячий косогор,
в ромашках весь и весь пропахший пылью,
и бабочки. Я помню до сих пор
коричневые с крапинками крылья.
Набокову бы понравился стих ( отрывок), с его тёплым слиянием слова и бабочки, слова, пригвождённого иглою прохладной звезды к белой тишине листа.
Закрываю глаза. В памяти сердца — угловатый, лазурный почерк полёта мотылька.
Так сердце трепещет в ладонях лёгких моих: делаю выдох, и сердце освобождается на миг, летит бог знает куда, задевая перепуганными крыльями листву голубую касаний моих друзей, любимой…
Мои лёгкие, ладони моих лёгких — блаженно пусты: на моих губах, как на осенней листве, замер мотылёк стиха Тушновой.
Снова закрываю глаза…
Не так давно я был на кладбище.
Люблю бродить с другом по кладбищу: вот тут — мой утонувший друг, чуть дальше — мой отец.
Пройдёшь чуть дальше — забытые могилы, заросшие травой и солнцем.
У обрыва лежит поломанный деревянный крест, лицом таблички к земле: словно бы шёл человек после смерти, шёл среди звёзд и ненастья без сил, и упал, раскинув руки креста.
Переворачивать такие таблички с именем и фото, всё равно что гадать на страшных картах: кто это? Мужчина или женщина? Какое имя? Годы смерти?
Поднял крест, словно человеку помог. Душе помог дойти до звёзд.
Это женщина. Красивая. Забытая всеми…
На кресте — распятие.
Ладони Христа пробуравлены шурупом.
Кровь ржавчины и осени сочится из запястий…
У меня есть странная привычка, с детства ещё: я люблю на кладбище… ловить кузнечиков и бабочек.
Когда моя подруга впервые увидела это, удивилась, а потом присоединилась ко мне.
Есть что-то райски-грустное в этом, особенно когда бабочка сидит на холмике могилки: словно душу человека ловишь а потом выпускаешь в небо.
Но теперь я на кладбище один… Сел возле поднятого креста неизвестной девушки, достал томик Тушновой и стал читать стихи.
Со стороны, наверное, я был похож на нежного сумасшедшего, пришедшего на свидание… к умершей девушке.
Читаю стихи ей, бабочкам, осенней листве.
Горит в пылинках солнечное утро,
мерцает зной...И мы одни с тобой.
Ты так в глаза мои глядишь, как-будто
они полны водою ключевой.
Мурашки сердцебиений от этой внутренней рифмы: зной — тобой.
Слияние томления жара в природе и томления сердец…
Если мысленно, как на сенсорном телефоне, пальцами сузить зрачок пространства и времени, отдалив в бесконечность реснично-голубые контуры дня и двух влюблённых, то будет видно, как их тела умрут и распадутся на мириады пылинок, звёздно заигравших в луче всей природы: они и после смерти будут вместе срываться многоточием пыльцы с крыльев бабочки, стиха..
Вновь закрываю глаза..
Почему я раньше ничего не знал об этой удивительной поэтессе?
Строгий отец настоял на том, чтобы она поступила в медицинский… а душа её рвалась к звёздам.
Во время войны Вероника была медсестрой в госпитале.
Её называли: доктор с тетрадкой. Ангел-муза в белом халатике…
С бредящих уст раненых солдатиков срывались слова об их любимых, открывались раны сердца… но входила она, словно бабочка залетела в окошко и комната оживала, цвела улыбками глаз.
Белые бинты страничек с её стихами ложились на измученные сердца раненых.
А потом был сложный узор любви и раны..раны.
Два несчастных брака, ребёнок, предательство, одиночество… тёмный лучи туннеля и несущееся в нём в никуда — сердце, мерцающее пылинками сердцебиений, и вспышка света — последняя любовь: поэт Александр Яшин.
Но как её стихам не было места в то жестокое время, так не было место и её любви: Александр был женат, были дети..
Есть что-то символическое в том, что первый муж Вероники был психиатром и в том, что жена его возлюбленного страдала душевным расстройством, и потому Александр не мог её бросить… как не мог и не любить Веронику.
Некая тень любви и память сердца о её настоящей любви, мрачным холодком легла на её первый брак: их любовь стала заложницей, страдающей душевным.. сердечным расстройством.
Почему любовь, словно нечто инородное на земле, похожа на пулю, застрявшую возле сердца ( а ещё недавно она звенела в металле колокола и трогала сердце!), или на засвеченную фотографию?
Вот в детстве , юности, проступает что-то нежное, голубые вспышки листвы, дождя, целующего плечи и руки… и засвечено фото.
А дальше зрелость, одиночество, и опять что-то нежное проступает.. уже его тёплые губы целуют плечи, идёт дождик и влюблённые прячутся в стогу вечернего сена, похожего на нежно взошедшую луну: люди лунного света!
Вероника и Александр скитаются по мрачным гостиницам и опустевшим дачам, словно преступники и воры, пряча свою любовь от людей: ей нет места, нигде…
Тёплые касания, поцелуи, слетают голубой, осенней листвой, и вновь душа оделась холодом и мраком, вновь обнажена до одиночества и боли, словно только что вброшена в мир: зачем? для чего?
Александр, дабы избежать сплетен, просил Веронику выходить с электрички за 2-3 остановки.
Здравствуй, безумный и милый 20 век! Уже не нужно бросаться под поезд, как Анна: поезд сам выбрасывает тебя по частям, переезжая сердце твоё.
У каждого из нас есть такой поезд, не правда ли?
Это могут быть холодные, в узорах папоротников, окна писем, несущихся бог знает куда, на юг сердца, и вдруг — тишина, и сердце вышло на станции — осень...
Это невыносимо.. это — подлинно проявившийся скорбный лик любви на земле, отверженной и гонимой.
Похоже на изнанку любви Цветаевой и Пастернака:
Сегодня вечером, холодя себе весь левый сердечный бок промёрзлой стеной осеннего вагона ( сидела у окна) думала: этого жизнь мне не даст: Вас не даст рядом. Даст чехов, немцев, студентов, гениев, ещё кого-то… но не вас.
Что ощущала тогда Вероника, на незнакомой и ненужной станции, так похожей на жизнь многих из нас?
Зачем-то шумит прохладной синевой листва… куда-то спешат люди, почему-то улыбаются…
А душа — обнажена насквозь небесам, как одинокое деревце, и сердце похоже на грустное гнездо: есть птенцы-самоубийцы, выбрасывающиеся раньше времени из гнезда, а тут.. целый мир, с его милым солнцем, дождём, друзьями и городом вдалеке… выбросился вниз головой, и разбился, а ты зачем-то живёшь…
И в этом страшном и тёмном мире, где нет места любви, как символ — выстрел в пустой комнате Александра.
Его там не было, и тем это ещё абсурдней, словно бы тишина приставила к виску револьвер и застрелилась.
Это был сын Александра. Страдая от неразделённой любви, он просто вошёл в кабинет отца и застрелился.
Вероники и Александру не было в мире места нигде, и они расстались, затравленные толпой.
От тоски, Вероника заболела раком.
В конце жизни, к ней в больницу пришёл друг и пытался поднять ей настроение.
Вероника с грустной улыбкой промолвила: «не надо, после антибиотиков у меня стягивает губы и мне больно улыбаться»
Пришёл Александр. Она сказала другу и ему: отвернитесь, я переоденусь.
- Мальчики! ( окликнула их звонкая и радостная заплечная тишина).
Когда они повернулись, перед ними стояла настоящая красавица и улыбалась.
Она не чувствовала боли… её улыбка была — поэзия!
И как её грустные и нежные стихи улыбаются нам сквозь года, так улыбалась и она тогда.
Она до сих пор улыбается нам…
В последние свои дни, измученная болезнью, Вероника не допускала к себе Александра.
Она хотела, чтобы он запомнил её красивой и жизнерадостной.
Через несколько лет от той же болезни умер и Александр Яшин, и это было похоже на историю Ромео и Джульетты: им не было места нигде.
Она умерла раньше, но он пришёл к ней… и она ожила, но было уже слишком поздно.
Он умер от тоски по ней, как и она по нему.
Они родились в один день…
Вся поэзия Вероники — сплошной, пронзительный оклик нам, жизни: мальчики! Как тогда, в больнице…
В этом больном мире, поэзия, любовь и душа стали узницами: звенящий, как световой ливень сквозь улыбку листвы, оклик всем нам: люди!
Мне безумно жаль тех людей, кто делит поэзию на мужскую и женскую.
Это как.. поднять лицо и сердце к звёздам, говоря: эти звёзды — женщинам, а вон те — мужчинам.
Поэзия Вероники чем-то похожа на пронзительную картину Ван Гога — Терраса ночного кафе.
Все бури, судороги сердца, остались где-то за кадром сердца, слова — в кафе.
Сердце вышло на открытый воздух, вдохнуть тишину и ночь.
Столики, как кувшинки стихов, замерли в текучем сумраке.
В небе, между раскрытых молитвенно ладоней домов, как чудо на землю нисходит звёздная благодать: звёзды как бы нежно отражают столики на земле, в ожидании милых друзей, любимого человека…
Ах, чудесные, гостеприимные звёздные столики! Какие души подсядут-подлетят к вам?
Вот подсел Есенин за столик. Здраствуй, милый!
Вероника в юности видела Есенина, когда он приезжал в Казань.
В ней очень много от Есенинской журавлиной нежности покоя, как бы парящей над землёй.
Вот начало стиха Вероники — Осень.
Как жёлтые звёзды, срываются листья
И гаснут на чёрной земле
А вот у Есенина
Листьями звёзды льются
В реки на наших полях...
Совершенно изумительный негатив образности.
У Вероники — листья срываются как звёзды на тёмную Землю и гаснут.
Земля становится ночью. Небо — голубой, округлой памятью о Земле.
Свершается маленький апокалипсис ( знакомый многим влюблённым), растворение неба — в любовных объятиях тоскующей земли.
У Вероники удивительный, скрытый космизм поэтики, не уступающий космизму Перси Шелли, Цветаевой, Платонова. Говорить о Веронике — как о поэтессе для женщин — преступление, или эти женщины — боги.
А вот и Андрей Платонов подсаживается за звёздный столик и улыбается Веронике.
Бродят степью седые козы,
В небе медленных туч гурты..
Запыхавшиеся паровозы
Под струю подставляют рты.
Здесь какое-то райское замирение образа есенинского жеребёнка, бегущего за паровозом, и, собственно, самого паровоза: нежное одухотворение материи: паровоз как бы устремляется в небо, в голубые луга.
Жеребёнок, ребёнок… в поэзии Вероники этот есенинский (закадровый) образ отверженности жеребёнка, растерявшегося ожидания посреди голубого поля с солнцем на рельсах — сквозной.
Но место жеребёнка заняло сердце.
Поэтика Вероники вообще — ангелическая.
Чувствуется, что эта женщина много страдала, надеялась, любила, видела смерти людей и предательства.
Но это не озлобило её. Она не закрылась от мира гордостью и презрением… нет, словно ангел, она как бы воспарила, зацвела над собой: лиственность ладоней над лицом любимого…
Вероника не стеснялась показать свою «слабость» — душу, искренность: да, от неё ушли но она.. любит, тоскует, ждёт и прощает ( в этих 4 словах почти вся земная жизнь).
Эта спиритуалистическая нежность ангела у Вероники распространяется на всю природу, от осенней и ранимой листвы под дождём, до животных милых и человека, чьё сердце, как осенний лист, изменяет в последний миг рукам, протянутых к нему и летит бог знает куда…
Жизнь и красота на земле так бесконечно уязвимы… так похожи на детей.
Разве можно обижаться, не любить их?
У Вероники есть удивительная строчка: Я люблю тебя. Это значит — я желаю тебе добра.
Прекрасно! Это больше, чем Декартово — мыслю, следовательно существую.
Нет! Люблю — следовательно существую.. существуем!!
Вероника словно бы чувствовала, что ей не так уж много отведено времени, и потому, спешила жить, бережно относиться ко всему в мире: жить, прощать и любить... как это легко и просто, но мы часто забываем об этом, и Вероника своей поэзией даёт нам всем этот бережный взгляд на сквозную и ранимую мимолётность жизни, любимых, любви.
Данная мысль Вероники напоминает поэтику Перси Шелли ( она, как и Цветаева, Платонов — из небесной родословной Шелли. Она любит всё. Любит дальше себя — всем, всей красотой мира, его болью и счастьем, и потому может простить всех, воспеть — всё.)
Для Шелли — красота мира была основой добра.
Желание поэта, влюблённого — открыть объятья сердца всем, счастью и горю людей, вобрать всю ранимую красоту и боль природы в себя и прорасти ими в мир — стихами и любовью ( судя по стихам Вероники, этого пантеистического порыва любви не очень понимали те, кто был с нею рядом).
Веронике жизненно важно вдохнуть любимого ли, друга, природу — в себя, и прорасти ими.
Хочется подхватить порыв пантеизма любви Вероники, как и Шелли, распахнувший душу миру, ощутив себя тем, что она любит, что будет жить дальше неё: облака на заре, стихи, дождик над влюблёнными…
Да, Вероника, вы правы: старости на свете нет, и времени для любящего — нет.
Хочется душой, по ступенькам воздуха, всего того, что вы любили и я люблю: листву берёз, облака на заре и вечерний снег у загрустившего фонаря… приблизиться к вам сквозь время, и обнять, и тогда листва стихов и голубые веточки строк, ваша милая душа, прорастут сквозь ваши запястья, грудь и плечи мои, и люди удивятся этой весне двух людей.
Помните как вы писали: да, ты мой сон, ты выдумка моя!
Неужели даже те, кого вы любили, не видели эту весну вашего сердца? Быть может они даже укоряли вас: ты любила не меня! Ты меня выдумала!
Боже! Да, да! Выдумала!!
Да красота и любовь и держаться на земле этой святой выдумкой, которая есть — душа вещей. Сам наш мир - чья-то грустная выдумка.
Поэт и влюблённый дышат объектом любви, и возносят его в его родную стихию — к звёздам, Его, и никого другого возносят!
И там, среди звёзд, где нет гордыни, обид и мелочных страстей, любит его одного — настоящего!
Вероника легко могла бы сказать своим возлюбленным и друзьям, природе, словно блоковский Демон, вознеся их над Землёй: разжать объятья крыльев? Хочешь быть собой?
Как мне кажется, именно об этом стих Вероники
Биенье сердца моего,
тепло доверчивого тела…
Как мало взял ты из того,
что я отдать тебе хотела.
А есть тоска, как мед сладка,
и вянущих черемух горечь,
и ликованье птичьих сборищ,
и тающие облака..
Есть шорох трав неутомимый,
и говор гальки у реки,
картавый,
не переводимый
ни на какие языки.
Есть медный медленный закат
и светлый ливень листопада…
Как ты, наверное, богат,
что ничего тебе не надо.
Многое ещё хотелось бы сказать о Веронике…
Безумно интересно сравнить стихи Цветаевой, посвящённые Пастернаку « Русской ржи от меня поклон» и стих Вероники «Не сули мне золотые горы», «Хочу у зеркала, где муть» и « Так уж сердце у меня устроено», «Попытку ревности» и «Ожидание».
Непреодолимый холод…
Кажется, дохнешь- и пар!
Ты глазами только молод,
сердцем ты, наверно, стар.
Ты давно живешь в покое…
Что ж, и это благодать!
Ты не помнишь, что такое,
что такое значит ждать!
Как сидеть, сцепивши руки,
боль стараясь побороть…
Ты забыл уже, как звуки
могут жечься и колоть…
Звон дверных стеклянных створок,
чей-то близящийся шаг,
каждый шелест, каждый шорох
громом рушится в ушах!
Ждешь- и ни конца, ни края
дню пустому не видать…
Пусть не я, пускай другая
так тебя заставит ждать!
Простая трагедия ожидания вырастает до экзистенциальных масштабов: так души ждут рождения, томясь над телом, ещё незримым в своей беспомощности, сжатой в утробе.
Так же сжавшись в эмбрион мы лежим на вечерней постели, подогнув колени к груди, сжимая в дрожащей руке пуповину телефонного шнура, ожидая звонка.
Так человек стоит у стены в прохладных осенних цветах, ожидая расстрела: приставили к виску тишину.
Поэзию Вероники можно сравнить с ожиданием Эвридики, обоюдоострым ожиданием: когда она была ещё жива и когда ожидала любимого Там, у сумерках жизни.
Все прошлые обиды и бури уже прощены. Любимый показался из мгновенного света, и вдруг, обернулся сердцем на что-то, исчез, и тёмный воздух пещеры качнулся вагоном, осенней листвой за окном и дождём.
Вот-вот исчезнет всё и погаснет. Эвридика приближается и протягивает руки в просиявшую пустоту: тёплая тишина встречи, ребёнком прижатая к груди…
Джордж Фредерик Уоттс - Орфей и Эвридика.
60 понравилось
