Девяносто третий год. Последний день осужденного к смертной казни. Рассказы

Отверженный! Ты, скипетром закона,
Помеченный на правом растерзанье!
Где ангелы под масками грифона
Алкают кровью вверить назиданье!

Приговоренный! Лезвием безликим
Источен разум до безумия молчанья…
Лишь взгляд кровавый утаит улики,
Как человек принял Христа страданье.
Blanche_Noir

Неровной поступью, тяжело влача бархатное бремя королевской мантии с горностаевой оторочкой, сжимая в руках рваный флаг Революции, низко сгибая стан под грозовыми вихрями эпох, безумная Франция с ликом мудрой Марианны, медленно восходила по устланному ковру золотых лилий к пьедесталу высшего уровня устройства цивилизации. Нечего греха таить, пренебрегая очевидным: исторический завиток мироздания позволил ей достичь желаемого воплощения притязаний. Но историческая память, подстрекаемая зовом призрачных предков из литературного легиона справедливости, жарко завлекает непосвященного обывателя взглянуть на Францию сквозь увеличительный монокль вневременного стекла. И узреть влажные кровавые бусы, пронзающие изысканный шелк её подола; прикоснуться к её алым ладоням, несущим чашу отравленной крови, чтобы излить негодную у подножия Правды; услышать истошный вопль отверженных приговоренных, скорбящих немой молитвой о Жизни. И почувствовать жестокое иго всеобщего преступления против Бога, сладкой занозы в общественном сознании, пришпиленной к мозгу уродливым законом о смертной казни.

Повесть Виктора Гюго взметнула перед внутренним взором гнетущие образы истлевших страниц календаря французского августа 1832 года. И вот уже липкий первобытный страх проникает скользкой лапкой за пазуху, скребётся острым коготком по коже и, нежно прорвав мягкую плотину плоти, принимается сосать под ложечкой. Нет, я не страдаю от излишней чувствительности. Но эмпаты поймут меня... Ведь не буйная пляска смерти в грязных лохмотьях тягостно сжимает сердце читателя: наш личный белый танец с ней уже заказан. Нет, здесь строки дневника приговоренного щедро разделят с читателем истерзанную душу несчастного, отвергнутого обществом, помеченного законом, попранного природой и, наконец, забытого Вселенной. А что есть Вселенная? Бог? Не знаю. Но коллективная дьявольская кара, общим жертвоприношением, любовно отдаёт тёмную душу человека на вечный алтарь мрачного Харона. Мятущаяся мысль стучит в виски: можно назвать благим делом зло, призванное к отмщению за поруганное добро? Нет. Уж не кривляние ли гнусной толпы породило эти удалые строки в оргиях извращённого удовольствия на Гревской площади? Может быть. Но от поисков истоков не изменится русло ручья жизни отверженного, преградой которому станет высокая стена могущества правосудия.

Дневник приговоренного имеет два подспорья, умело соединяющие мостиком идеи социально-психологический фундамент повести. Стремление Гюго проколоть радужный пузырь сытого довольства законопослушного чиновнического аппарата сводится к изобличению социальных последствий применения смертной казни. Калейдоскоп жутких примеров (не зверских, нет! у животных честная игра за жизнь и смерть!) человеческих пыток ближнего своего вспышками кровавого фонтана орошает сознание. Разве могли иметь, простите, воспитывающий эффект публичные линчевания, повешения, отпиливания и, наконец, гильотина?.. Почему же такой глухой была достопочтенная Франция к мольбам прозревших? Психологический аспект воплощен непосредственно дневником несчастного узника судьбы. Молодой человек благородного происхождения, запятнавший атласные манжеты преступлением, о котором умалчивает Виктор Гюго, подобно каждому из нас имеет душу. И она мечется в плотном склепе тела, бьется о стены его заплесневелой оболочки, падает всё ниже в целебной агонии сознания… Жутко. Сложно оправдать жестокость, но невозможно оправдать такой взаимный акт исцеления общества. Разве отверженный от неба и земли найдет искупление в смерти?

Глубина повести неисчислима, учитывая эпохальный контекст создания. Гюго, как и множество литературных апологетов отмены смертной казни (Вольтер, А. Камю) в привычной манере великого искусства создал манифест борьбы с язвой на теле общественного строя. Долог путь был уготован этому трудному процессу. В недалёком 1981 году французы упразднили кровожадную фрейлину Смерти – Гильотину. Но память про отверженных кровавым законом мерно дышит на полках… В назидание будущему – в беспокойных снах прошлого.

Или - Жан Вальжан: Начало
Что-то я поняла, что: я же люблю Гюго - но почему-то так мало его читаю! А хотелось бы! И вот в поисках того, что погрузит меня в замечательное творчество любимого автора - но не на три месяца - наткнулась на этот рассказ.
И сказу воскликнула: "О, Жан Вальжан - здравствуйте, давненько не виделись!".
*Если есть такие, кто не в курсе - это один из ключевых персонажей "Отверженных". Каторжник - и одного этого слова достаточно...
Да нет - не совсем. Как любит Гюго, каторжник у нас - весь такой красивый и благородный и страдает только за то, что вынужден выживать. Ну пришлось ему украсть, пришлось - ради своих близких, а с ним теперь, как с собакой...
Рассказ и так небольшой, да и аннотация рассказывает довольно много. К счастью - не все, и еще есть, что почитать. Как я с первой страницы вспомнила, за что люблю произведения месье Виктора. С самого начала автор буквально напрямую обращается к читателю

Да конечно, месье, вам - все позволю. Сразу понимаешь - нет, это не Бальзак и не Мопассан. И месье со всем пылом поднимает волнующую его тему - справедливость наказания в частности и справедливость вообще. Герой его - красивый, кроткий, благородный, вынужден терпеть и гнить на каторге. За что???
Только на два момента посетую. Давно уже отмечала, что герои у месье Виктора уж очень прямолинейные. Красивые и благородные - либо безобразные по всем статьям. Думаю, это является веянием романтической прозы - но в этом плане больше люблю героев Бальзака, который умеет (и любит) приподнимать вуали внешнего. Ну и немного покоробила лекция в конце. Рассказал нам месье свою историю - доступно, наглядно, образно - но, видимо, решил, что читатели могут не понять. И еще раз решил донести свою мысль уже просто рассуждением. Да поняли мы, можно без лекции...
Но в остальном я наслаждалась и этим особенным стилем месье вроде "трогательных попыток", особенно сочно смотрящихся с последующей мыслью, и темой, им поднятой. Прям посоветую тем, кто ну очень хочет погрузиться в "Отверженных", но боится объема. Вот вам и один из характерных героев, и характерный стиль, и образ мысли.

Ну вот, я дочитала эту книгу.
В начале книги я не могла долго разобраться в героях. Имена трудно запоминались, приходилось возвращаться.
Где-то с середины книги пошло лучше. Но, книга написана с огромным пафосом. Очень странные диалоги. Местами сильно затянуто.
Отражены разные точки зрения на французскую революцию, но Гюго не скрывает свой взгляд на все это.

Не очень понравилась мне книга. Даже не знаю, что именно повлияло на мое мнение, наверное, все в совокупности. Не простой текст, пафос, "странные" для меня идеи - умереть за что-либо в любую секунду.
Мне лишний раз, эта книга напомнила о том, что где бы и в каких обстоятельствах ты не оказался - всегда нужно оставаться Человеком.

Удивительно, как легко короткая повесть, написанная мастером, может залезть тебе прямо под кожу. Заставить "нервно курить в сторонке" и задуматься о важном и вечном.

В "Последнем дне приговоренного к смерти" вы не найдёте захватывающего сюжета и неожиданных поворотов. Повесть ровно о том, о чем заявил автор. Вместе с человеком, приговоренным к смертной казни, мы проживаем его последний день, надеемся на помилование, теряем веру и идём к эшафоту. Получается, что компания преступника помогает нам прикоснуться к истории, которая давно забыта, но от этого не менее страшна.

Гюго так и не рассказывает нам, почему приговоренный попадает на гильотину. Но за то расщедривается на целое предисловие, в котором подробно рассказывает об истории смертной казни во Франции. Конечно, он выбирает только те фрагменты, которые помогают сказать ему решительное "нет" любому кровопролитию. Но даже этого достаточно, чтобы составить полную картину. В сочетании с этой исторической справкой "Последний день приговоренного к смерти" начинает играть совсем другими красками, и прошлое предстает перед читателем во всем своём первозданном ужасе.

Эта повесть создана для того, чтобы поразмыслить. К сожалению, в свое время она не произвела фурора, который прекратил бы зверства на площадях. Гюго просто родился не в то время, и поэтому его полет мысли не был достойно оценен. Однако потомкам точно есть чему у него поучиться. Например, обычному человеческому состраданию, которое, к сожалению, не было популярно ни тогда, ни сейчас.

Недавно я был по работе в Донецке. Большой, кипящий жизнью, индустриальный город. Зеркальные новостройки стремятся ввысь одна за другой. Но в то же время они не доминируют над городом. Старые шахтные выработки, - терриконы, молчаливо возвышаются над городом, напоминая о его прошлом и являясь в некотором роде его символом. Я могу представить себе Донецк без зеркальных строений. А Донецк без терриконов, этих символов истории города- нет.

Можно представить себе литературу без многих имен, что подобны молниям, вспыхивающим в небе, таким же ярким, как и быстротечным. А литературу без Гюго- нет.
Его творческое наследие трудно переоценить и пожалуй невозможно недооценить. Величие его таланта как ориентир, который волей-неволей приковывает взгляд и служит неким мерилом масштабности и значимости.
Обессмертив свое имя в романах «Отверженные» и «Собор парижской богоматери» он тем не менее и в этом произведении не опускает планку.
Великая французская революция дала миру лозунг: «свобода одного человека заканчивается там, где начинается свобода другого». И в то же время это одна из наиболее кровавых страниц в мировой истории. Смерть собирала необычайно щедрый урожай, а жизнь человеческая стоила очень недорого. Герои были с обеих сторон, пускай и двигали ими разные принципы и цели. А взгляд великого гуманиста В.Гюго - это попытка осмыслить то сложнейшее и в то же время эпохальное время. Попытка найти в нем то, что оправдает (в какой-то мере) и придаст смысл царившему тогда безумию, придаст ему право на существование, наконец.

1793 год – год начала вандейского мятежа против революционного правительства Франции. Это было длительное, кровопролитное разрушительное восстание, охватившее западную часть Франции, Бретань, Нормандию, Анжу, берега Луары, в котором погибли в общей сложности сотни тысяч французов. Вандейский мятеж был окончательно подавлен только в 1796 году.

Гюго описывает события лета 1793 года, когда дворяне, уцелевшие от гильотинирования, тёмные бретонские крестьяне и прочий люд, не принявший революцию и вставший за восстановление монархии, разрозненными силами подняли мятеж. По численности восставшие намного превосходили революционную армию Конвента, но им не хватало руководителя, единого лидера, центральной объединяющей и направляющей фигуры. Такой фигурой, по книге, стал маркиз де Лантенак, провозглашённый мятежниками бретонским принцем. Лантенак, высадившийся с английского корабля на северном французском берегу, описывается как почти 80-летний старик, но волевой, крепкий, беспощадный, фанатично преданный старому режиму.

Его цель – поднять и объединить контрреволюционные силы в Бретани, Нормандии и расширить борьбу за восстановление монархического престола по всей стране. Маркиз сомневается, что можно победить хорошо вооружённую и обученную армию Конвента с отрядами голых и босых крестьян, вооружённых вилами и дубинками, а потому считает возможным призвать на помощь английскую интервенцию. А английский флот на берегах Ла Манша внимательно наблюдает за тем, как будут развёртываться действия бретонского принца.

Любая гражданская война трагична для обеих сторон. И автор пытается оставаться на бесстрастных позициях при рассмотрении трагической страницы в истории своей Родины и не обелять либо очернять ту или иную сторону безоговорочно. Но не трудно заметить, что при всём возможном сочувствии маркизу Лантенаку, Гюго относится неодобрительно к идее призыва на отечественную землю иностранной интервенции. Как бы не была страшна гражданская война, но вторжение иностранцев будет ещё страшнее, так как они лишь стремятся поживиться на чужой земле в тяжёлую годину.

Гюго описывает непримиримое столкновение революционной армии под командованием Гавэна, посланной Конвентом разгромить мятеж, и самоотверженное сопротивление крестьян-шуанов под командой Лантенака. Оба преданы фанатично своей идее, своей правде, оба жестоки и беспощадны, оба готовы убивать и умирать.

Противостояние усугубляется тем, что оба предводителя связаны между собой родственными узами – это дядя и племянник, оба бретонцы и выросли на этих землях, в замке Ла Тург. Центральным эпизодом романа станет осада замка, в котором 19 роялистов сопротивлялись до последней капли крови против осаждающих 4.5 тысяч солдат революции.

Гюго скорбит о трагической судьбе французов по обе стороны баррикад, о пролитой французской крови, восхищается мужеством тех и других, и с горечью говорит о беспощадности той и другой стороны, убивающих и расстреливающих пленных, раненых, женщин, детей. И поэтому восхищается тем, что оба – и Лантенак, и Гавэн оказались способны на героический поступок, и не во имя идеи, а во имя человечности.

У автора много отступлений от сюжета, рассуждений, описаний. Лично мне это было интересно. Хорошо представлена Бретань – эта древняя кельтская земля, косная, скрытная, дикая природа бретонских крестьян, прозванных во время революции шуанами, живущих и прячущихся в лесах, под землёй.

Интересна часть романа, в которой показан Париж девяносто третьего года, ярко прорисована троица – Робеспьер, Дантон, Марат, их споры, разногласия, зачастую просто болтология в парижских кабачках.

Мощный финал, трудный выбор идеалиста Гавэна, его споры с лишённым высшего милосердия Симурдэном, монологи Лантенака – открывают перед читателем гуманистическую направленность романа Гюго.

Жюль Жирарде «Мятежная Вандея»

Виктор Гюго был противником смертной казни. Он описывает казнь на гильотине. Именно для того, чтобы показать людям негативную сторону казни и муки приговорённого, и было написано это произведение. Сначала люди думали, что это реальные записки приговорённого, но позже оказалось, что их написал писатель.

Примерно 30% книги занимает вступительное слово автора. Тут он описывает своё отношение к казни и делаете попытку разжалобить читателя. Бывали случаи, когда гильотина не отсекала голову и после пяти раз попыток отсечения ножом. Нож застревал и сила удара была недостаточной для серьёзной раны приговорённому. Это лишь один пример отсюда. Ещё в конце этой части есть небольшая пьеса о записках.

Сами записки представляют собой моральные страдания приговорённого, которые он изливает в виде записок. Тут также некоторые моменты из его дела и суда.

Как по мне, смертная казнь должна быть, только за самые страшные преступления. Но сначала должна быть отработанная система выборных судей. Это большое дело. В нынешних реалиях лучше нам жить без смертной казни. А вот это о том, что чувствует смертник и что чувствует приговорённый к пожизненному сроку:

То есть, сейчас высшая мера, это пожизненный срок. А смертник о таком только мечтает. Слышал одного с пожизненного. Он говорит, что человек к любому привыкает, а на пожизненном какая никакая, но всё же жизнь.

Что касается моральных страданий приговорённого. Думаю, нам не должно быть это интересно, если принять в расчёт доказанное преступление. Если оно безоговорочно доказано, значит кара должна постичь преступника. Тут его моральные терзания должны отойти на второй план.

В записках говорится о том, что он невиновен? Нет. Он лишь говорит о том, что ему мало уделили внимания на суде. Мол, присяжные просто хотели спать от бессонной ночи.

Зеваки на площади, где приводили приговор в исполнение действительно не получали никакой прививки от преступления. Для них это было всего лишь зрелище, пусть и кровавое.

Но если взять и поставить под сомнение виновность этого человека или даже поставить себя на его место, то тут получается совсем другая ситуация. Терзания его становятся более понятны и даже несправедливы.

Как известно, у монеты две стороны. И такая ситуация не исключение. Есть справедливость человеческая, есть моральные принципы, есть закон и есть милосердие. Всё это имеет место быть. Я думаю, должна быть прежде всего справедливость.

Вот это книжища!Просто потрясающая! Казалось бы, ну почему бы не писать о великой французской революции напрямую, долго и упорно описывать Робеспьера,Марата, Дантона, однако же Гюго пошел другим путем и, упомянув о них вскользь, описывал гражданскую войну. В этой книге он показывал не сердце этого большого организма, а сообщающиеся сосуды, различных людей, которые каждый день своей храбростью и нерушимыми принципами творили историю. И как обычно среди всего этого простые люди. Сюжетная линия про трех детей и Говэна ну просто обнять и плакать. Такой душераздирающий конец, что хотелось бегать по комнате и кричать: "нет,ну нееет,ну не наадо"(так было только когда я читала Графиню де Монсоро).
Но принципы сильнее чувств. Так-то. И таких людей сейчас еще поискать...

Гюго. Борец. Только вместо трибуны у него письменный стол. Предисловие к этой повести почти такого же размера, как и сама повесть. Хотя назвать это предисловием язык не поворачивается, потому что перед нами не вступительные слова, даже не статья на волнующую автора тему, а гневная обличительная речь, которую непременно нужно читать вслух, потрясая кулаками. По крайней мере, мне всё это так видится. Если честно, то в написанном виде она слабее, да и объём неоправданно велик для одной небольшой мысли: смертная казнь — это плохо. К концу "вступительного слова" уже начинаешь молиться, чтобы началась, наконец, сама повесть. Радуешься только приятному упоминанию дикой варварской Руси в самом конце.

Между набухшим вступлением и собственно произведением — крошечная прослойка желчной пародии на робких обывателей того времени, которые должны, по логике вещей, плеваться на это произведение. Очень актуально. Замените фамилию "Гюго" на любого более-менее талантливого, но спорного в выборе тем автора, и хоть сейчас можно пускать в печать.

А само произведение... Хорошее. Навевает ассоциации и с "Посторонним" Камю, и с Достоевским, и с Кафкой. Хорошее, но не потрясающее. Не знаю, насколько чётко Гюго смог выписать мысли человека, приговорённого к смерти, запертого в ужасном помещении и ожидающего со страхом своего часа, но лично мне было очень сложно сочувствовать главному герою из-за того, что о нём было столь мало информации. Да, у него есть чудо-дочка, жена и планы на жизнь... Но он сам говорит, что убийца. А кого он убил? Может, ребёнка? Может, десять беззащитных старушек? Неизвестно. При всём моём уважении к Гюго, не могу с ним согласиться. Есть преступления, за которые следует наказывать смертной казнью. Автор сам пишет, что преступники идут на это не из-за природной порочности, а из-за недостатков общества, которое их так воспитало и совратило (понимаю, что в одном предложении эта мысль смотрится куце и убого, но не хочется сейчас рассусоливать это на полстраницы, и так понятно). Ну и что же? Убрать гильотину, чтобы мерзавцы продолжали свои грязные делишки? Не вижу логики. Если бы он призвал к очистительной революции, чтобы общество взяло под опеку асоциальных личностей и что-нибудь ещё в этом духе, то было бы понятно. Но так — детский лепет какой-то, демократия ради слова "демократия", ради идеи, а не для людей.

Ну а если про атмосферу книги... То она воссоздана с душой и талантом, как будто мы ходим с несчастным безымянным осуждённым по всем этапам его хождения по мукам. Замкнутое душное пространство, бездеятельное и застывшее, по контрасту с бурями, бушующими в сознании главного героя. Книга контрастов. Герою выносят приговор, согласно которому его голова будет отрублена грязным лезвием и скатится в ивовую корзину, заливая всё вокруг кровью, на глазах у тысяч зевак, а в это время поют птички, распускаются цветы, дует приятный прохладный ветерок (вспоминаем уроки школьной литературы, ведь в такие моменты обязательно должна быть буря, гром, зловещая молния, рассекающая небеса пополам). Но нет никакой бури. На смерть этого преступника отправляют обычные люди (а разве подписание смертного приговора не есть тоже убийство, спрашивает Гюго), такие же привычно-равнодушные люди пытаются исповедать его в грехах, везут его к месту казни, дают последнее слово...

Да, это страшная тема, страшная и интересная. Но с мыслями Гюго по поводу смертной казни я не согласна. Виновата не сама гильотина, а судьи, которые отправляют на неё невиновных, руководствуясь, наверное, принципом, который провозгласил когда-то Швейк в "Похождениях бравого солдата Швейка..." Гашека — он утверждал, что война дело хорошее, потому что вместе с множеством хороших людей перестреляют и изрядное количество мерзавцев, вот и тут так же, повесим сотню человек, авось среди них окажется пара-тройка подлецов. И всё же главный герой пролил кровь. Мы не знаем чью, но вот мне это, например, важно.

Надо сказать, что хотя имя писателя Виктора Гюго у меня на слуху давным-давно, однако в читательском багаже за все эти более шести десятилетий только рассказ о Гавроше (прочитанный ещё в начальной школе), роман «Труженики моря» (это было освоено где-то в начале 80-х и оставило впечатление трудного чтения), и лет 6-7 назад прочитанные одна из его пьес («Анджело, тиран падуанский») и почти публицистика «Один день приговорённого к смерти». Были покушения на «Собор...», однако так и не хватило духу убедить или уговорить самого себя.

Наверное это маловато для более тесного знакомства с именитым всемирно признанным классиком французской и мировой литературы. И в подтверждение этого предположения тут же появилась в списке вынужденных хотелок вот эта книга.

Совершенно неоднозначное впечатление. Понятно, что мы имеем дело с литературным гигантом — и мысли, и описания, и портреты персонажей, и их внутренние проживания и переживания Виктором Гюго выполнены с большим мастерством и тщанием. Однако при этом тщание старания эти настолько перенасыщены мельчайшими деталями и подробностями, что порой попросту тонешь в этом изобилии. А порой ловишь себя на страстном желании просто перевернуть страницу-другую-третью, чтобы прервать это словоизвержение совершенно неинтересных подробностей, деталей, фактов и сведений. Особенно когда автор слишком сильно увлекался перечислением многочисленных имён сторонников республики, или роялистов, или ещё каких-то персон того времени — было полное ощущение, что мы читаем не художественную книгу, а лекцию по мировой истории и конкретно по периоду Французской буржуазной революции. И довольно часто было попросту скучно, томительно, занудно и менторски.

А вот главы с описаниями драмы вокруг спасаемых детей и противостояния трёх сильных людей читались уже с гораздо большим интересом. И конечно понимаешь, что Гюго написал так много и Конвенте и о революции только для того, чтобы читатель наиболее полно смог представить себе всю ту непреодолимую бездну противоречий, разделяющую роялистов и республиканцев, однако понимание этого не смягчает моей читательской оценки скучных глав.

Однако в конце-концов автор приводит всех своих главных героев в ту точку, где каждый из них должен был принять какое-то крайнее определённое решение. Причём последствия каждого решения были необратимыми. И в результате автор показывает нам, что зачастую чисто человеческое гуманистическое проявление может возобладать над тем, что ты должен сделать — Гавен отпускает своего родственника-противника из темницы ценой своей жизни, а тот перед этим демонстрирует полное благородство, спасая погибающих в горящей башне детей. Третий поступок наверное немного сложнее в анализе — это решение Симурдена о суде и казни Гавена, и тут мы видим столкновение в нём двух начал — чувства революционного долга (согласно которому он подвергает Гавена военно-полевому суду и последующему гильотинированию) и чувства любви к своему ученику (и потому он в момент казни кончает жизнь самоубийством).

Позиция такая на самом деле известна не только из этого произведения. Примерно такие же коллизии возникали и во время сталинских репрессий 30-х годов, когда некоторые убеждённые коммунисты, попадающие в жернова НКВД времён Ягоды и Ежова, соглашались с надуманными обвинениями только для того, чтобы ни тени сомнения не пало на чистоту партии большевиков и государственного аппарата (по крайней мере в художественной литературе такие случаи описывались).

А вообще почти половину времени чтения книги в голове гудела фраза «революция пожирает своих детей», сказанная как раз одним из деятелей Конвента Жоржем Дантоном...

"Последний день приговорённого к смерти" был прочитан ранее.