...коснувшись роскоши, оно (сердце) покрылось чем-то, чего уже нельзя было стереть.

Она не могла себе представить, чтобы спокойствие, в котором она жила, и было счастьем, - не о таком счастье она мечтала.

Устав от душевного одиночества, она сосредоточила на сыне все свое неутоленное, обманувшееся честолюбие.

В жажде прикоснуться к чему-нибудь ее напоминающему, он пошел к шкафуу изголовья постели и вынул старую коробку из-под бисквитов, где хранил женские письма; из нее пахнуло запахом затхлой пыли и вялых роз.

... ибо никто никогда не может дать точной меры своих потребностей, ни своих понятий, ни горестей, а слово человеческое похоже на надтреснутый котел, по которому мы отбиваем такт медвежьей пляски, в то время как сердце хотело бы допрыгнуть до звезд.

Не следует привыкать к удовольствиям, которыми нельзя пользоваться, когда на тебе лежит множество обязанностей.

Как могла она (с её умом!) ошибиться так ещё раз? И что это за роковое безумие – грубить свою жизнь беспрерывными  жертвами? Она припомнила свои порывы к роскоши, отречения, на которые была обречена её душа, все унижения своего замужества как подбитые ласточки, – все  чего она желала, к чему стремилась, в чем себе отказывала, все, что могла бы иметь. И ради чего? Ради чего?

На капусте серебряным кружевом сверкал иней, длинными белыми нитями провисал между кочанами. Птиц было не слыхать, все словно уснуло, абрикосовые деревья прикрывала солома, виноградник громадною больною змеей извивался вдоль стены, на которой вблизи можно было разглядеть ползающих на своих бесчисленных ножках мокриц. У священника в треугольной шляпе, читавшего молитвенник под
пихтами возле изгороди, отвалилась правая нога, потрескался гипс от мороза, лицо покрыл белый лишай.

До свадьбы она воображала, что любит, но счастье, которое должно было возникнуть из этой любви, не пришло.

Вечером, по дороге домой, он вызывал в памяти все ее фразы, одну за другой, пытался припомнить их в точности, угадать их скрытый смысл, чтобы до осязаемости ясно представить себе, как она жила, когда он с ней еще не был знаком.

Он думал о ней тем меньше, чем больше привыкал к одиночеству.

Не к чему искать себе смерти только оттого, что кто-то другой умер…

Ушло, улетело, вернее, отпустило, потому в глубине души всегда что-то остается, как бы вам сказать?.. Тяжесть вот тут, в груди!

Смелое влечение бунтовало в нем против его раболепствования, и, наивно обманывая самого себя, он пришел к выводу, что запрет видеть Эмму дает ему право любить ее.

«Так вот почему, — решила г-жа Бовари, — он весь сияет, когда отправляется к ней, вот почему он надевает новый жилет, не боясь попасть под дождь! Ах, эта женщина! Ах, эта женщина!..»
И она ее инстинктивно возненавидела.

Стоило от нее уйти — и она изнывала в одиночестве; стоило к ней вернуться — ну конечно, вернулся посмотреть, как она умирает.

Но воспоминание о жене возникало внезапно, он снова становился печальным. Приносили кофе, его грусть испарялась.

Пусть такое счастье было лишь унижением: все же она дорожила им по привычке ли, или по развращенности своей природы; более того, с каждым днем она Все ожесточеннее за него хваталась, истощая запасы наслаждения усилиями обострить его. Она обвиняла Леона в том, что надежды ее обмануты, как будто он ее предал; и даже хотела катастрофы, влекущей за собою разрыв, так как в ней самой не было мужества этот разрыв вызвать.

Но этот мужчина ничему не могу научить, ничего не знал, ничего не делал. Он думал, что она счастлива; и она сердилась на него за это непоколебимое спокойствие, за это невозмутимое безоблачное довольство, за само счастье, которое она ему дарит.