Скопцы и Царство Небесное. Скопческий путь к искуплению

Печальная книга об изувеченных людях. Печальная и из-за их странноватой веры, толкавшей их на такой путь приближения к богу, и из-за реакции общества на них.

Вот они, ходячие мертвецы, как их называли в публицистике XIX века, лишившие себя (а часто и своих сыновей 10-11 лет) возможности продолжения рода (или нанесшие увечия девочкам и женщинам своих семей). Автор, найдя в Музее истории религии документы, тщательно собранные Владимиром Бонч-Бруевичем, попыталась понять их внутренний мир и то, как они понимали мир окружающий.

Перевод авторизованный, хорошо выверенный, хотя и с небольшими вопросами (так, Херсон, судя по всему, перепутан с Херсонесом, а «торный» с «топорным»). То, что автор владеет русским, всегда как-то приближает книгу к читателю, несмотря на то, что написана она была с ориентацией на западную публику.

Итак, секта, впервые отмеченная в Орловской губернии в 1772 году. Изуверские практики оскопления сразу вызвали культурный шок екатерининского правительства, и скопцов начали искать (и находить) и в других местах. Их наивно-романтические представления о Петре III тоже не могли не напугать и насторожить режим. Общественные перипетии царствований Павла, Александра I и Николая I наложили свой характерный отпечаток на жизнь секты. Ссылки, возвраты, мода в петербургских салонах, забвение, новые ссылки – все в соответствии с барометром общественно-политической жизни в стране.

В повествовании есть заметная лакуна. После «золотого века», когда первый пророк секты, считавшийся новым воплощением Христа, отжил свой век в петербургских салонах и миниссылке в монастыре (1820-1830-е), несколько десятков лет выпадают, и мы сразу перемещаемся в 1860-е. А вместе с тем, пожалуй, именно эти годы и есть самые интересные – как секта закрепилась? Как она перешла во второе и третье поколение (учитывая особенности культа, исключавшего деторождение)?

Скопцы быстро научились взаимодействию с законом. Научились давать показания так, чтобы отвести удар от своих, научились подстраиваться под меняющиеся нормативные акты. Гражданские власти никак не могли решить для себя – в чем же, собственно, преступление секты? И, не вдаваясь в тонкости, стали просто ссылать скопцов подальше в Сибирь.

Конец XIX века заставил скопцов нырнуть в те же процессы, что переживала и вся Россия. Относительное распространение грамотности, первый русский капитализм, либеральные реформы Александра II – все это вызвало к жизни скопцов-писателей, пытавшихся объяснить окружающим свой уклад, который не увенчивался кастрацией, а только начинался с нее.

Люди, как всегда, делились на тех, кто безутешно переживал о содеянном, кто просто терпел, а также на тех, кто находил некую прелесть в новом состоянии. Их разные отчеты, их попытки сближения с социал-демократами и Л.Н.Толстым – вот, так сказать, общественный нерв жизни скопцов в предреволюционные десятилетия.

Российские радикалы пытались экспроприировать скопцов, то как угнетенных царизмом, то как образец рачительных хозяев (а за неимением других устремлений скопцы активно занимались накоплением богатств). Однако все их попытки использовать и понять остались незавершенными.

Довольно лиричную нотку в повествование добавляют и личные отношения большевика Бонч-Бруевича со скопцом Латышевым, с которым они переписывались несколько десятков лет, до 1939 года. Неустроенность скопца, то, что его не хотят принимать в свое общество даже в доме престарелых, и неугасающая его убежденность в том, что его дело правое, удивляют.

С детства моё воображение волновал образ Звездочёта из «Сказки о Золотом петушке»: в сорочинской шапке белой, весь как лебедь поседелый. Самое обидное, что и мама, и бабушка, и даже учительница упорно отказывались разъяснить мне, что значит «скопец». На помощь пришли комментарии в издании – мужчина, лишённый способности иметь детей. Час от часу не легче. Кто лишил, как, зачем? Для ответа на эти вопросы понадобилось дорасти до верхней полки, где дожидалось собрание сочинений Мельникова-Печёрского, а уж там хлысты, скопцы и другие сектанты сделались объектом моего непреходящего интереса. Домыслы, истолкования, пропаганда и контрпропаганда… Каждый видит в «белых голубях» то, что желает видеть: живодёров, революционеров, половых извращенцев, эмоционально освобождённый авангард человечества… Здоровее всех подходил Александр I: «Они подобным вредным поступком сами себя довольно уже наказали». Но Александру наследовал Николай, который вообще в сектах ощущал угрозу, рассудил по-иному. Колонны осуждённых потянулись в солдатчину и сибирскую ссылку. Скопцов наряжали в бабьи платья, шутовские колпаки и водили на осмеяние по деревням, но зачастую крестьяне вместо того, чтобы глумиться, подавали милостыню, называли мучениками. А в чем, собственно, вина? Насильно кастрировать никого не тащили, пропаганда же их носила следующий характер: учат вина не пить и с женою не иметь плотского соития, что ему особенно полюбилось, ибо он, пономарь, весьма беден, а воспитание детей и употребление хмельных напитков его совершенно разорили бы… А государство, прикрываясь «естественным порядком вещей», лезет подданным в штаны и наводит там ревизию. Что у подданных в головах – неважно, коли они размножаться не хотят. В суровом климате Якутии, куда «убелённых» ссылали целыми общинами, они трудились так, что города зависели от скопческих деревень вплоть до луковицы. Однако польза, которую приносили «агнцы», не реабилитировала их. Амнистировали насильников, разбойников, убийц – но не скопцов. Свидетельствует Н. Латышев: За каждое сказанное вслух Божие слово в перспективе непременно урядницкая плётка или клоповник. Упрёк «видят то, что желают, а не то, что есть» относится и к самим скопцам. Стоит только сопоставить свидетельства оперирующих и оперируемых.

Если уже противно, дальше не читайте, а фотографий из книги не смотрите!

Вспоминает Герасим Прудковский, посаженный на белого коня в детстве: «…как будто какой-то зверь схватил меня зубами и сразу вырвал полживота... За стеною послышались рыдания; потом всё стихло. Оскопитель вышел туда, объявил, что «через огненную реку перелетели», и тут же бросил в топящуюся печь часть моего тела... Я, между тем, лёжа в корыте, подплывал горячей кровью»… А вот впечатления о ритуале Н. Латышева: «[мы с братом] лежали с теплившимися ранами и, помню, сладко и крепко спали»… Изуверство или подражание ангелам? Плод безысходности и ограниченности – или стремление к небу? Лора Энгельштейн не даёт окончательного ответа, да и вряд ли возможно его дать. Но подход её очень импонирует:

В этой книге я не буду использовать скопцов как довод в дискуссии об основах российской политики или культуры, доказывая, что русские предрасположены радикально себя менять или что поразительные достижения в науке и художественном творчестве были только тоненькой плёнкой, прикрывающей бездонную пропасть невежества и традиций. Моя задача скорее в том, чтобы сделать этих загадочных людей понятнее…

Не оценить, не осудить, а сделать хоть чуточку понятнее.

Книгу я начинал читать с очень большим скепсисом, плохо понимая, чего мне ждать и зачем я вообще взялся за исследование о какой-то прочно забытой изуверской секте, которую старательно гнобили как царские прокуроры, так и комиссары в пыльных шлемах. Что я, как говорится, Гекубе, что Гекуба мне? Однако совершенно неожиданно книга оказалась крайне интересной. И дело не во всех эти жареных и уже остывших фактах самокастраций, а также мифах и домыслах про безумные радения и отвратительные ритуалы. Энгельштейн, опираясь на материалы судов, докладные записки чиновников министерства внутренних дел (таких, как Надеждин и Даль), признаний отступников и скопческие апокрифы, воссоздает историю самой радикальной из всех православных сект, вытаскивает ее из тьмы забвения и самоизоляции в глобальный контекст - имперской религиозной политики, колониального освоения Сибири, реформирования государства и общества, обычной крестьянской жизни и деятельности, наконец.

Одной из самых занимательных сторон существования секты была юридическая борьба скопцов с государственным аппаратом. Многочисленные судебные процессы против членов секты демонстрируют немалую осведомленность скопцов в имперских законах и юридических процедурах (вообще стоит заметить, что в последнее время появилось немало исследований, показывающих, что крестьяне вовсе не были такими темными и неграмотными, как их обычно изображают), а также их способность использовать эти законы в свою пользу. Немало членов секты отмазались от сибирской ссылки, заявляя, что я не я и лошадь не моя, шел-шел, ударился яйцами о пень, они распухли, ну, мол, и "почикал" их от греха подальше; а кто такие скопцы не знаю, не, не слышал никогда, а мяса не ем по примеру родителей. Даже когда чиновники, доведенные до исступления упорстствующими сектантами, сообразили, что к чему и засекретили соответствующие статьи и циркуляры, это мало помогло, и тогда начали ссылать уже просто всех подряд - жертвы, палачи, провокаторы, раскаявшиеся, неважно: штамп в паспорт, что скопец, и здравствуй, Якутск.

Энгельштейн старается быть последовательной и рассматривает скопцов с разных сторон: с точки зрения закона, чиновников, медэкспертов, судей; скопцов-отступников, порвавших с сектой и постаравшихся донести до широкой публики рассказы об участи недобровольных жертв; с публичной точки зрения сектантов, которую они высказывали на процессах, и их внутреннюю самоидентификацию, которую они пытались донести до "грешников" с помощью различных медийных фигур типа Льва Толстого или Бонч-Бруевича. Высокая степень объективности позволяет не только понять сектантов, страшно уродовавших себя (хотя кастрация не была обязательна для вступления в ряды) ради будущего спасения, но и в чем-то симпатизировать людям, добровольно отрезавших себя от общества (клеймо кастрата оставалось фактически навсегда, даже в случае отхода от секты).

К сожалению, книга не без недостатков. Советский период истории секты, когда скопцы поначалу с восторгом приняли новую власть, запретившую преследование по религиозным причинам, а потом жестоко в ней разочаровались, дана почти пунктиром: НЭП, знатно обогативший сектантов (как и старообрядцы, скопцы отрицали алкоголь и делали ставку на труд) и сделавший их мишенью последовавших репрессий, процессы 20-х и 30-х годов, окончательно разгромивших конгрегацию, только упомянуты, но не рассмотрены, что сильно обедняет нарратив. Вместо постскриптума: в книге неплохой иллюстративный ряд - скопцы любили фотографироваться, создавали собственные фотоателье, были склонны создавать портреты со сложной для того времени композицией. Однако одна из таких фотографий произвела на меня неизгладимое впечатление: группа крестьян из-под Якутска во время чтения манифеста 1905 года. Если вглядеться, то заметно, что все мужчины просто до жути похожи друг на друга - как будто после полдюжины поколений родственных браков. Я бы так и подумал, если б это не были именно скопцы - из-за специфики их веры подобное положение было невозможно (поэтому секта отличалась крайне высоким уровнем прозелитизма).