Пестрые сказки

В детстве самым страшным сказочным существом для меня был Игоша. Кто не настолько глубоко погружён в русский жутковатый фольклор, с Игошей не встречался и Старобинец не читал, того сама концепция подобного персонажа может и поразить (хотя, конечно, у Старобинец он почему-то больше был похож на змею). Оригинальный Игоша — младенец без ручек и ножек, который умер сразу после рождения, но продолжает являться в мир живых в виде своеобразного полупризрака-полудомового. Если его подкармливать и делать подарки, то он он помогает по дому. Если же Игошу игнорировать (что делать довольно несложно, ведь он невидим для взрослых), то он начинает всё ломать, терять, путать, а вина за его проступки ложится то на всех окружающих из посюстороннего мира, то просто на "дело-то житейское". Возможно, существо без ручек и без ножек, которое прыгает всем туловищем и цепляет вещи зубами, много напроказить и не может, но при желании да наличии свободного времени...

Впрочем, я всё это не о том. Недавно я прочитала, как "Игоша" Одоевского разбирается на уроках литературы в некоторых учебных программах. Вот честно — что-то в этом неверное и ограничивающее. Одоевский бежит впереди паровоза своего времени, и на пяти-шести страничках скупого текста умудряется развернуть едва ли не "Бойцовский клуб". В том смысле, что читателю так до конца и не будет ясно, существовал ли Игоша в воображении маленького одинокого мальчика, который тихонечко сходит с ума от отсутствия нормальной ребяческой жизни, пытается привлечь к себе внимание и все свои шалости сваливает на тёмную половинку себя — Игошу. Вариант вполне жизнеспособный, учитывая, что рассказами про Игошу его как раз пичкают нянечка с батюшкой. Но и тот вариант, что Игоша всё-таки провёл пару дней с главным героем страшной сказки вполне может быть, хоть он и полностью отметается учебниками литературы.

Я, честно, даже не знаю, какой вариант страшнее. Первый показывает, что безумие может таиться даже в маленьком шкете, потому что я категорически отказываюсь принимать версию, что психически здоровый ребёнок может сублимировать свою тёмную половинку в такое жуткое безного-безрукое существо. Это версия близка к той, что и Карлсона приписывает к существам внутри воображения ребёнка. Но Карлсон был шалун добродушный и не лишённый определённой последовательности в своих действиях, Игоша же явно агрессивен и нелогичен. Второй же путь явления Игоши к мальчику, как потустороннего монстра/призрака — вообще кошмар. Потому что тогда получается, что он может прицепиться к кому угодно безо всякой на той причины и бесконечно его подставлять и подставлять, а несчастная жертва будет страдать и огребать. Если большинство негативных сущностей появляются по какой-то причине — мстят за что-то, прикованы к месту, предмету, появляются в определённое время или просто потому что человек сделал что-то не то, то гнусный Игоша сваливается на бошку вот просто из ниоткуда. Из текста можно бы сделать вывод, что батя мальчика сам виноват — вроде как он его позвал к себе, пусть и в шутку. Но пристал-то Игоша не к нему, а к пацану. Да и мужики, у которых до этого был Игоша, а потом и следующий "носитель проклятия" вообще ни в чём не провинились, просто им не свезло. А это знание ужасное, особенно в детском возрасте. Я в детстве точно знала, что если я в полночь посмотрюсь в зеркало, то ко мне прицепится чёрт, но в этом буду виновата я сама, потому что имела наглость посмотреть в зеркало. Ну или кто-то плюнет мне на тень, а от этого у меня начнётся простуда — тоже сомнительное поверье, но тут уж тебе не повезло по вполне определённой причине. А Игоша — накося выкуси — просто появился и гадит тебе ни за что ни про что. Нечестно. И как-то обречённо неизбежно, а потому особенно страшно.

Я считаю, что для времён Одоевского эта "двойная трактовка" — очень крутая вещь. Да и само описание потустороннего младенца ошеломляет, если подключить воображение (вдумайтесь, он ведь умер сразу после рождения, а значит если представить его в деталях, то... АААА!) Не знаю, стоит ли давать такие сказочки пятиклассникам в программе по литературе. Конечно, сейчас сила воображения заметно приглушена, но не исключено, что может попасться особенно чуткий ребёнок, который будет после этого не спать и ждать, когда ему на голову без предупреждения свалится ужасное наказание, которого он не заслужил. Я бы про Игошу вообще хоррор сняла, будь у меня такая возможность. Не всё же мёртвых маленьких девочек с длинными волосами в белых ночнушках показывать.

Столкнувшись на страницах одного современного романа с игошей, мне захотелось прочитать еще что-нибудь об этом существе. И тут как раз в разговоре зашла речь о данном рассказе Одоевского, так что не стала откладывать его в долгий ящик.

Ну что могу сказать, несмотря на то что сам рассказ меня не напугал, все же образ игоши жуток. Маленькое существо, похожее на ребенку, но без ручек и ножек, тут еще добавился временами голос взрослого мужчины, что только усугубило дело... В общем, из всего славянского фольклора эта нечисть нравится мне больше всего, потому что реально, зараза, страшная)

В самом же рассказе взрослый человек делится воспоминаниями из детства, когда ему пришлось столкнуться с проказами игоши. А может то просто было богатое детское воображение, подпитанное страшной историей, услышанной от отца. Кто знает...

Никакие на самом деле это не сказки, а цикл фантастических повестей эпохи романтизма. Объединены они фигурой рассказчика, как пушкинские «Повести Белкина», написанные примерно в то же время. У Одоевского это Ириней Модестович Гомозейко – чудаковатый сочинитель и собиратель историй, «магистр философии и член разных ученых обществ», «маленький человечек», наивный, скромный (что подчеркнуто его «говорящим» отчеством), не уверенный в себе, но «обремененный многочисленным семейством мыслей». Я читала некоторые из этих текстов в составе разных сборников и антологий, но данное научное издание дает возможность увидеть целостную картину, позволяет понять, как устроен этот цикл, что связывает все эти повести.

Фантастическое у Одоевского здесь нацелено не на традиционное для романтиков обнаружение чудесного, ирреального в обычной действительности, а по большей части на обличение социальных и нравственных пороков. Например, в повести «Реторта» рассказчик становится свидетелем и невольным участником необычного события: шутник-чертёнок, забавляясь, помещает великосветский бал в химический сосуд и выпаривает из почтенной публики ее истинную сущность – а это «копоть да вода, вода да копоть». «Сказка о том, по какому случаю коллежскому советнику Ивану Богдановичу Отношенью не удалося в Светлое воскресенье поздравить своих начальников с праздником» изображает «игру адскую», в которой меняются местами карты и безнравственные чиновники, предающиеся азартной игре в Страстную субботу накануне Пасхи. За фантастическим сюжетом «Сказки о том, как опасно девушкам ходить толпою по Невскому проспекту» кроются размышления автора о некритичном восприятии иностранной культуры, о месте женщины в обществе, пагубности ее воспитания по «басурманскому» образцу. Некий иноземный шарлатан, владелец лавки, производит над зазевавшейся барышней, оставшейся на минутку без попечения старших, ряд манипуляций и превращает ее в куклу – хорошенькую, нежную, но совершенно пустую и бестолковую. Восторженный юноша-мечтатель влюбляется в нее себе на горе, но в ответ на его жажду родственной души, на призывы приобщиться к высокому искусству она, как автомат, лишь твердит заученные клишированные фразы, в которых нет ни грана подлинных чувств. Этой повести по смыслу симметрична «Та же сказка, только на изворот», где куклой предстает особь мужского пола – «деревянный гость» господин Кивакель, эгоистичный, самовлюбленный, капризный, падкий до пустых развлечений. Любовь, как известно, зла, и вот в этого «красавца» влюбляется героиня предыдущего сюжета, вернувшаяся к жизни стараниями индийского мудреца. Но все ее надежды сделать Кивакеля человеком тщетны – у него «деревянная душа», и единственное, что вызывает хоть какие-то эмоции, – это лошади и курение трубки.

Вообще у Одоевского явно просматривается интерес к сюжету превращения человека в куклу, в вещь, живого в неживое и обратно. Так, «Просто сказка» открывается превращением чернильницы, пера, вольтеровского кресла, вязаного колпака, туфли в живых существ, обладающих собственными характерами и стремлениями. Людей же делают подобными бездушным и бессмысленным куклам, по мнению автора, равнодушие, суета, скука, забвение таких высоких понятий, как правда, любовь, добро, честь, ум, искусство.

Самая интересная, на мой взгляд, история – «Сказке о мертвом теле, неизвестно кому принадлежащем». От нее веет поистине гоголевской фантастикой и искрометным юмором. Стряпчий земского суда Севастьяныч составляет отчет по случаю обнаружения тела неизвестного покойника, когда является «хозяин» найденного мертвого тела, иностранец, и рассказывает о том, как выскочил из него накануне. С помощью этой нелепой ситуации автор вскрывает абсурд и российского судопроизводства, и всей русской провинциальной жизни XIX века. Фантастика у Одоевского балансирует, что называется, на грани: так до конца и не ясно, на самом ли деле Севастьяныч общался с «владельцем» «мертвого тела» или их диалог – результат воздействия на стряпчего «домашней желудочной настойки».

Я упомянула о самых понравившихся мне повестях цикла. Но здесь есть и менее привлекательные, весьма умозрительные сюжеты, в которых ощущаются отголоски серьезных философских увлечений Одоевского, входившего в молодости в «Общество любомудров». В художественном отношении эти произведения, увы, слабее.

Любопытная русская классика с фантастическим уклоном. Достаточно маленький сборник рассказов, объединенный общим настроением чего-то фантазийного, выбранный мною наугад, заставил вспомнить, за что я так люблю наше литературное XIX столетие.

Очень заметно, что приведенные рассказы движимы впечатлением от работ современников, Гоголь с его "Вечерами на хуторе" упоминается, косвенно и не очень, не раз. С одной стороны, это талантливая, но не претендующая на шедевр попытка обрисовать сказочные ситуации в обыденных вещах, с другой - меткая сатирическая усмешка, интеллектуальный ответ каверзам русской жизни. Достаточно протоптанная схема в нашей литературной истории, как мне кажется. Настоящее России драпируется тканями будто бы снов, будто сказки, но на деле никуда не пропадает острота вопросов, задаваемых автором своему читателю.

Конечно, в первую очередь сказки адресованы современникам, и особенно живо воспринимались, полагаю, непосредственно во время выхода книги в печать. Достаточно большое количество отсылок к романам, которые читала в то время наша публика (ныне - безвозвратно забытым), а также к ситуациям непосредственно "здесь и сейчас" тогдашней столицы, делают книгу старомодной, но вместе с тем и неизбывно очаровательной. Язык изобилует словами и понятиями, к которым читателю современному непременно понадобятся сноски, но именно от этого со страниц так и веет духом статного Петербурга первой половины XIX века.

Одоевский показался мне не лишенным вторичности, не лишенным стремления использовать в своих историях то, что когда-то впечатлило его. Но, тем не менее, у него не отнять оригинальность некоторых мыслей, которые очень хитро складываются в критику социального устройства.
Например, целая бальная зала обнаруживает себя попавшей в реторту - потрясающе, по-моему! - представляете: замкнутость и пошлость светских раутов, которые непрестанно маринуются сами в себе без возможности сбежать, потому что вся схема общественной жизни обязывает присутствовать, даже если вульгарность фальшивых высокосветских сборищ невыносима абсолютно для всех.
Или вот еще: обычная, ничем не примечательная русская барышня, которая по мановению иностранца (француза, конечно) превращается в куклу, в голове которой этикет, правила хорошего тона и прочие светские условности совершенно вытесняют даже зачаток разумной мысли. Очевидна критика воспитания наших девушек строго по французским образцам.

Мистика, увлечение которой Одоевским известно, наложила отпечаток на весь этот сборник, но такая комически-фантастическая трактовка русского общества только придала книге шарм. Работа очень в духе своего времени, совершенно не грешащая морализаторством или излишним многословием. Образец классической русской сатиры, который будет любопытной находкой всем, кто неравнодушен к той эпохе.

Когда я впервые прочитала сказку В. Одоевского «Игоша», то сочла это странное существо с диковинным именем Игоша плодом воображения автора. Уже будучи учителем, при подготовке к уроку, я выяснила, что игоши — это персонажи русских фольклорных сказок, «сродники» домовым, кикиморам и другой «нечисти». И я дала задание ребятам найти произведения русского фольклора, где фигурировал бы игоша. В конце концов с двумя школьницами, проявившими наибольшую активность, мы написали работу под названием «Фольклорная основа русских литературных сказок об Игоше», в основу которой были положены несколько народных сказок, а также произведения В.Одоевского «Игоша» и А.Н. Толстого «Кикимора», где игоши также упоминаются. Эта работа опубликована в электроннном периодическом издании: https://teenet.ru/viewdoc.php?id=220.
Мы выяснили, что игоша является одной из самых таинственных «тварей» народного сознания (языческого по сути, но уже в значительной степени христианизированного). Из русской сказки «Про грешную дочь» мы узнали, что игошей называли нежеланного младенца, которого мать пыталась вытравить, и который умер, не успев получить крещения. После смерти такие игоши скребутся под окошками, кричат «жалкими голосками», всячески стараются привлечь к себе внимание и надрывают сердце согрешившей матери. Они — по народным поверьям — требуют себе имени и креста. В упомянутой сказке родители согрешившей девушки, услышав стенания привидения, спрашивают с удивлением, мол, к нам-то чего «игоша повадился»? Их удивление объясняется не самим фактом существования игоши, а тем, что они еще не знают о грехе дочери. По народным поверьям, мать в таком случае должна крикнуть в окошко имя игоши и перекрестить ночную тьму, тогда привидение больше не появится. Но горе матери, если она перепутает пол выкидыша и назовет неподходящее имя — тогда игоша целый век кричать-плакать по ночам будет. В упомянутой сказке мать родила семимесячного ребенка, мальчика, и поэтому без сомнения выкрикнула мужское имя — Егорушка, созвучное с Игошей. Думается, что в народном сознании важен был сам факт этого выкрикивания, обнародования греха. Тем самым мать вынуждена была рассказать людям о проступке и покаяться. Некоторые героини уходили затем в монастырь, грех замаливать.
Само звучание слова игоша вызывает у исследователей ассоциации с разными человеческими именами, по преимуществу, мужскими, хотя игошей может быть и девочка, если она, конечно, не превратится в кикимору... На наш взгляд, наиболее убедительна версия происхождения этого названия в среде грамотных священнослужителей от латинских слов «ignatus» - нерожденный и «ignotus» - неизвестный (на эту мысль наводит довольно прямолинейная назидательность сюжета о наказании согрешивших). Подобным образом возникло и имя Игнатий, производными от которого стали народные имена Игнат, Игоня и Игоша.
Имена, по звучанию напоминающие игошу (Егорушка, Игорь и так далее) изредка связывают с древнескандинавскими корнями со значением «воинственный» или с древнерусским «игом». Но эти значения в гораздо меньшей степени подходят для характеристики жалкого несчастного существа, которое фигурирует в русском фольклоре. Напомним, что чаще всего игоша представляется безруким и безногим тоскующим маленьким человечком.
Есть и альтернативный сюжет о происхождении игош. Если злобная кикимора крадет младенца совсем маленьким, то даже желанного ребенка она может воспитать злобным пакостником, и тогда в народе его тоже могут звать игошей.
После этого ребята захотели сопоставить образы Игоши из сказки Одоевского и всем известного Карлсона, но эта работа не получилась, так как единственное, что детям удалось заметить, это то, что Карлсон, как и Игоша, тоже досаждал Малышу, «подставлял» его, но ребенок продолжал ждать это чудо с пропеллером, чтобы вместе устраивать проказы, на которые в одиночку Малыш ни за что бы не решился... И в финале сказки Одоевского, когда Игоша решил уйти к другому хозяину, пообещав, что тому еще больше вреда сделает и, авось, новый хозяин будет «благодарнее», Мальчик тоже произносит странную фразу : «И жаль мне его стало»... Очевидно, речь здесь идет не только о сострадании к бедному инвалидику, герою ещё и жалко с ним расставаться! Это наблюдение, сделанное самими детьми, мне показалось очень любопытным, но одного-двух интересных наблюдений еще недостаточно даже для школьного исследования.

Читала я пару лет назад "Вьюрки" Дарьи Бобылевой, и вот встретился мне там игоша... Навел он на меня жути, хотя я не робкого десятка в плане книг. И было у меня смутное ощущение, что где-то когда-то я его встречала уже. И - вот оно! Этот коротенький рассказ когда-то попался мне в детстве. Без понятия, где именно, и зачем вообще такую жесть детям подсовывать)) Вот перечитывала и прямо по ходу вспоминала - как будто еще и не один раз читала. Ну серьезно - призрак умершего до крещения младенчика, что может быть ужаснее-то. Оно без рук и ног, и ползает за тобой, бррр. а в данном случае еще и варежки зачем-то требует. А еще тут рассказ написан в юмористической манере, якобы это может быть смешно, шутка такая, видите ли. Ох уж этот черный юмор, скажу я вам... Может, юмором пытались скрасить эту жуть, чтобы было похоже на сказку для детей, но, мне кажется, я и ребенком эту жуть распознала всё равно. И от юморка она даже становится еще хлеще)

«Сказка о мёртвом теле..» - это маленькая повесть графа Одоевского из сбрника «Пёстрые сказки», так похожего по стилю на «Вечера на хуторе, близ Диканьки» Гоголя.
Рассказ был написан в 1833 году, когда автору не было ещё и тридцати лет.

Случилось однажды кому-то найти «мёртвое тело неизвестного мужчины».
Конечно, тело тут же было передано, куда надо. А там, где надо, было написано объявление – заберите, мол, от нас тело с такими-то и такими-то приметами. Две недели за телом никто не приходил. А потом пришёл… ЕГО ХОЗЯИН.
Вот тут-то и началось самое интересное!

«Сказка о том, по какому случаю…» и т.д. была написана князем Одоевским в 1833 году.
Она входит в сборник «Пёстрых сказок с красным словцом, собранных Иринеем Модестовичем Гомозейкою…».
Князь был большой поклонник творчества Гоголя и, кроме того, его друг. И по рассказу это хорошо видно – отсылки к «Вечерам на хуторе…», написанным Паньком Рудым, очевидны.
Наверное, Одоевский здесь всё же слабее Гоголя. Но у него есть свои оригинальные нотки, и читать его интересно.
В простенькой забавной повести-байке автор рассказывает нам о скучных чиновниках, чья неинтересная работа повторяется изо дня в день, из года в год абсолютно без всякого разнообразия. От такой работы мухи дохнут, а люди как-то выживают. Но есть, оказывается, и у этих людей сильная страсть, дающая им пережить весьма яркие впечатления. Из-за этой-то страсти случилось однажды такое, что ИДЕАЛЬНЫЙ чиновник Иван Богданович Отношенье пренебрёг своими прямыми обязанностями, которым не изменял десятки лет.
А что это за страсть, вы узнаете, прочитав рассказ…

Коротенькая, но очень смешная история из цикла "Пестрые сказки". Одоевского не зря называли "русским Гофманом" - умел он, умел подпустить всяческой чертовщины, в духе немецкого романтика, но с русским национальным колоритом, да еще и с элементами сатиры, так что и без влияния Гоголя не обошлось.
Итак, в некоторой деревне некоторого уезда обнаружился усопший мертвого человека труп. Дело житейское, но у мертвого тела обнаружился хозяин, имеющий несчастную склонность выходить из своего тела, и нижайшее попросил тело ему выдать. И все бы обошлось ко всеобщему благополучию, да вот беда - без бюрократии на Руси никуда. Чтобы тело получить, надо нижайшую просьбу в специальную форму облечь, все честь по чести заполнить, а сделать это, не имеючи рук, никак невозможно...
Сказочка, безусловно, напоминает "Удивительную историю Петера Шлемиля" Шамиссо, а также гоголевский "Нос", который был написан приблизительно в то же время.

В "просвещенном" девятнадцатом столетии, в так называемом интеллектуальном кругу появилась новая мода сочинять мистические романы, новеллы и рассказы. Некоторые из этих произведений заняли свое достойное место в рядах мировой классики, некоторые оказались забыты.
Данный рассказик примечателен темой детского одиночества. Многие те, кто был одним ребенком в семье часто выдумывал себе воображаемых друзей/врагов, и, все больше и больше включаясь в эту, самим придуманную игру, невольно заставляли "играть" и родителей, и бабушек/дедушек, и прочих взрослых.
...А они только удивлялись, что мы шалим, и становимся все более неуправляемыми. И как же было им объяснить, что все эти сломанные игрушки и разбитые тарелки - это не мы, а он, "Игоша"?..
Лето сто назад рассказ считался страшным. Сейчас я его воспринимаю, как добрую, немного грустную историю ребенка, живущего в своем мирке.