Дворянское гнездо

Романтик сказал бы: я чувствую, что наши дороги начинают расходиться, а я просто говорю, что мы друг другу приелись.

Они молчали оба; но именно в том, как они молчали, как они сидели рядом, сказывалось доверчивое сближение: каждый из них как будто и не думал о своем соседе, а втайне радовался его близости.

Я и не скрываюсь: я люблю то, что вы называете комфортом, и в то же время я мало желаю жить.

— Вы так разочарованы? – спросил Базаров.

— Нет, – промолвила с расстановкой Одинцова, – но я не удовлетворена.

Дрязги не существуют для человека, если он только не захочет их признать.

"Пойдемте гулять завтра поутру, я хочу узнать от вас латинские названия полевых цветов и их свойства."

"...сын отцу не судья, и в особенности я, и в особенности такому отцу, который, как ты, никогда и ни в чем не стеснял моей свободы"

Вечером того же дня Анна Васильевна сидела в своей гостиной и собиралась плакать.

Все впечатления резко ложились в ее душу; не легко давалась ей жизнь.

Слабость возмущала ее, глупость сердила, ложь она не прощала «во веки веков»;

Как все русские дворяне, он в молодости

...звезды только и делают, что смотрят на влюбленных людей, — оттого они

Жена Николая Артемьевича, Анна Васильевна, была маленькая и худенькая женщина, с тонкими чертами лица, склонная к волнению и грусти.

Будешь все только крыльями размахивать и не полетишь. Знаем мы вас!

— Это хорошо для немцев; а я хочу любить для себя; я хочу быть номером первым.
— Номером первым, — повторил Берсенев. — А мне кажется, поставить себя номером вторым — все назначение нашей жизни.

Счастья! счастья! пока жизнь не прошла, пока все наши члены в нашей власти, пока мы идем не под гору, а в гору!

Ничего ему в руки не давалось — все так и ползло от него прочь, подальше; а он еще помешан был на том, чтобы все легкое делать трудным.

— ничего не может быть хуже и обиднее слишком поздно пришедшего счастья. Удовольствия оно все-таки вам доставить не может, а зато лишает вас права, драгоценнейшего права — браниться и проклинать судьбу. Да, сударыня, горькая и обидная штука — позднее счастье.

А в Рудине, в этом красивом и статном малом, было много мелочей; он даже сплетничал; страсть его была во все вмешиваться, все определять и разъяснять. Его хлопотливая деятельность никогда не унималась… политическая натура-с! Я о нем говорю, каким я его знал тогда. Впрочем, он, к несчастию, не изменился. Зато он и в верованиях своих не изменился… в тридцать пять лет!.. Не всякий может сказать это о себе.

В Рудине было гораздо больше блеску и треску