Последние листья

-Ох, этот Розанов, -хочется сказать, -чемпион мира по противоречивости...
В самом деле. И особенно в этой книге...
С одной стороны - весь такой "духовный" из себя, боголюбивый, думающий, вроде как (и даже подошедший, было дело, кажется (но всё-таки не дошедший) до парлептипноти)... С другой стороны - эта же его (почти) прото парлептипность постоянно толкает его к "вскрытию" и повторению важности "совокупления" и всего, что с этим связано...
С одной стороны:
"Все русское неловко и все русские неловки — вот в чем дело." С другой:
"Мысль моя, — пожалуй основная или одна из основных для «всего Розанова», — состоит в том, что Россия и русские призваны выразить вечность и высшесть «частного начала» в человеке и человечестве, что они не по судьбе, а по идеалу и желанию останутся вечным «удельным княжеством» Божиим на земле, вечным «уездом» в политической системе царств, вечно «на вторых ролях» в духовном мире, философии, сознавая, чувствуя и исповедуя, что «Высшее» — Богу, у Бога, что там «Бог сидит» и заглядывать сюда человеку не только не должно, но и опасно, грешно, страшно." (причем даже внутри этого отрывка имеет место быть полная мешанина: начал вроде бодро -за здравие, в середине -за упокой, в конце -непонятный туман)...
Единственное, в чем наш автор никогда и нисколечко не сомневается - в своей важности и нужности, очевидно (для русской культуры) да и вообще:
"Когда я умру, Русь вздохнет: — НАШ ОЗИРИС УМЕР."
Причем просто обычного уважения и этой самой важности ему мало... ему нужна только любовь, и причем только "безумная", не меньшее он не согласен:
"Я не хотел бы читателя, который меня „уважает“. И который думал бы, что я талант (да я и не талант). Нет. Нет. Нет. Не этого, другого.
Я хочу любви.
Пусть он не соглашается ни с одной моей мыслью („все равно“). Думает, что я постоянно ошибаюсь. Что я враль (даже). Но он для меня не существует вовсе, если он меня безумно не любит.
Не думает только о Розанове. В каждом шаге своем. В каждый час свой.
Не советуется мысленно со мною: „Я поступлю так, как поступил бы Розанов“. Я поступлю так, что Розанов, взглянув бы, сказал — да».
Ну и без радикальных синтагм (в постницшеанскую эпоху) конечно же никуда:
"О, как я хочу разврата. О, как я хочу страсти быков. О, не обращайте внимания на протесты женщин. Они притворяются. Насилуйте их: это единственно, что они от вас желают. Бык: хочешь ли ты. Это единственное важное. А если «она» и не хочет, овладей ею. Бык хочет — и мир хочет. Это я и нарисовал."
А вообще же свою миссию (если коротко) наш философ видит так:
"Самый основной смысл «пришествия Розанова в мир» (ибо всякий человек рождается для своего смысла и со своим особым смыслом) заключается в перемене для христианской эры понятия «добро» и «зло». Именно в открытии, что «рождение не есть зло, и христианство не имело права так сказать».
В этом одном и только."

Розановское
Розанов считал, что комедия Грибоедова «оплоскодонила русских». А Гоголю ставил в упрек то, что тот написал «Мертвые души» как комедию, а не как трагедию.

Из «Последних листьев»: В России так же жалеют человека, как трамвай жалеет человека, через которого он переехал. В России нечего кричать. Никто не услышит»

Незадолго до русской Катастрофы 17-го года ВР написал: «Неудачна всякая страна, если она не умеет пользоваться у себя «удачными людьми». Видеть их, находить. Сколько я видел на веку своем удивительных русских людей с душою нежною и отзывчивою, с глубоким умом и любивших Россию… как не знаю что. И в то время как русские министры «не находят людей»…
И – опять не находят. И – опять катастрофа на пороге.