Нравственные очерки. Дневник размышлений. Мысли

Тебе следует узнать, что в самой ранней молодости, едва набравшись опыта, я убедился в тщете жизни и неразумии людей, которые, непрестанно воюя между собой из-за безрадостных наслаждений и бесполезных богатств, претерпевая и причиняю друг другу бесчисленные горести и беды, действительно их мучащие и вредящие им, тем больше удаляются от счастья, чем усерднее его ищут. Побуждаемый этими мыслями и отказавшись от всех желаний, я порешил, никому не докучая, не заботясь о том, чтобы подняться выше, не оспаривая у других никаких благ в мире, жить жизнью безвестной и спокойной.

Отчаявшись в наслаждениях, ибо в них отказано нашему роду, я положил единственной моей заботой избегать страданий. Я не имею в виду сказать, что хотел воздержаться от трудов и напряженья телесных сил: ведь ты сама знаешь, в чем разница между трудами и тяготами и между жизнью безмятежной и жизнью праздной. Чуть только я начал делать так, как решил, мне пришлось узнать на опыте, что тщетно было думать, будто можно, живя среди людей и никому не делая зла, не претерпеть зла от других и, добровольно уступая во всем и довольствуясь всегда самым малым, добиться, чтобы тебе оставили хоть какое-то местечко и не отнимали этой малости. Тогда я легко избавился от людей, бывших мне в тягость, удалившись от их общества и обрекши себя на одиночество, благо на моём родном острове можно осуществить это без всякого труда.

Люди становятся смешными, как только им захочется казать­ся или быть не теми, кем они на самом деле являются. Бедняк, невежда, неотесанный мужлан, больной, старик не будут смешны, пока они остаются самими собой и пребывают в рамках этих своих качеств, но совсем иное дело, если старик пожелает сойти за молодого, больной — за здорового, бедняк — за богача, невежда — за ученого, неотесанный — за человека светского. Телесные недостатки сами по себе, какими бы тяжкими они ни были, не могли бы рассмешить по-настоящему, если бы страдаю­щий ими не пытался их скрыть, то есть не старался бы показать­ся, так сказать, не таким, каков он в действительности. Если хорошо приглядеться, то можно заметить, что наши недостатки и неблаговидные черты характера не смешны сами по себе, смешны же лишь те ухищрения, на какие мы пускаемся для их маскировки, да еще наше желание сделать вид, как будто у нас их никогда и не было.

Большую ошибку совершает тот, кто, ища расположения людей, силится создать видимость моральных качеств, которыми он не обладает. Усилия, которые вскоре невозможно будет не заметить, и постоянно проступающее несоответствие истинных и притворных качеств характера сделают такого человека гораз­до более неприятным и оттолкнут окружающих сильнее, чем если бы он свободно и смело выказал свою сущность. В любом, даже самом плохом, характере есть неплохая сторона, которая про­явится при благоприятных обстоятельствах и понравится гораз­до больше, чем самая прекрасная, но притворная черта.

И вообще желание быть не тем, что ты есть на самом деле, вредит всему на свете: из-за него мы не терпим очень многих лиц, которые нам чрезвычайно понравились бы, согласись они остать­ся самими собой. И не только отдельных лиц, но и целые общества и даже целые народы: я даже знаю некоторые процве­тающие и культурные городки в провинции, где было бы очень приятно жить, если бы не их мерзкие потуги подражать столи­цам, то есть если б не их желание сделаться столицами, а не остаться провинциальными городками.

Вопрос о том, следует ли человеку совершать самоубийство (то есть разумно ли и предпочтительно ли это), сводится по сути к следующему. Что лучше — страдать или не страдать? Если говорить о наслаждении, то нет сомнения в том, что человек ни при каких условиях, включая, так сказать, счастливей­шие мгновения жизни, испытать его не может, ибо, как я прежде показал, наслаждение всегда в грядущем и невозможно в настоя­щем. И как, следовательно, каждый человек практически не дол­жен сомневаться, что никогда не испытает в жизни наслаждения, так он должен быть уверен, что ни дня не проведет без страданий, и большинство людей убеждено, что каждый день их ожидает много тяжких мук, а есть такие, кто уверен в том, что муки предстоят им бесконечные и тягчайшие (это так называемые убогие — нищие, неизлечимые больные и т. д. и т. п.).

Так вот, я спрашиваю, что же лучше: страдать или не страдать? Конечно, наслаждаться — вероятно даже, и наслаждаться, и страдать — было бы лучше, чем просто не страдать (так как естество и себялюбие побуждают и влекут нас к наслаждению, ибо прият­ней наслаждаться и страдать, чем не страдать, не живя, и в силу этого не мочь и наслаждаться), но ввиду того, что наслаждение для человека невозможно, оно так или иначе обсуждению не подлежит. Стало быть, поскольку человеку лучше не испытывать страданий, нежели страдать, а жизнь без страданий невозможна, то с точки зрения логики бесспорно, что абсолютное небытие для человека лучше бытия. И что жизнь для него определенно пагуб­на.

Поэтому живущий (если не брать в соображение религию) живет лишь потому, что ошибается в расчетах относительно того, насколько целесообразна жизнь. Просчет сей следует ум­ножить на число мгновений в нашей жизни, в каждое из которых мы предпочитаем бытие небытию. А предпочитаем мы его не только в своих помыслах, в своих раздумьях — полуявных-полутайных, но не в меньшей степени на деле. Это следствие обманутого себялюбия подобно многим другим случаям непра­вильного выбора, который делает живущий, рассматривая эти случаи с точки зрения наивысшего блага, какового в тех обсто­ятельствах способен он достичь.

Тысячу раз отмечалось, что людям свойственна естественная склонность мерить других по себе, то есть считать абсолютной истиной то, что истинно лишь в отношении их самих. Более того, человеку очень трудно ясно вообразить другого человека с иным характером и темпераментом, иначе думающего, поступающего и т. д. В лучшем случае, глядя на другого человека, постигнет он лишь то, что тот — иной, но не каков тот именно, не каково выраженное конкретное устройство другого человека, отлича­ющееся от его собственного, даже если расхождения в устройстве очень мелкие, случайные, повседневные и привычные. Но ежели это свойственно индивидам, то сколь более свойственно одним видам и родам по отношению к другим! А ежели это свойственно разным видам и родам одного класса, то насколько более — все­му этому классу по отношению к другому классу, сущему или возможному! Сие не подлежит сомнению и неопровержимо.

Истинность того, что одно хорошо, а другое плохо, то есть одно — благо, а другое — зло, естественно считается абсолютной, будучи лишь относительной. Это неисчерпаемый источник за­блуждений, и обыденных, и философских. Это многократнейше отмеченное явление опровергает бесчисленные философские системы и т. д., сглаживает и устраняет бесчисленные проти­воречия и трудности при общем рассмотрении явлений и их взаимосвязей. Едва ли есть какая-то иная абсолютная истина, кроме той, что все на свете относительно. Она должна лежать в основе всякой метафизики.

Одно из главных доказательств бессмертия души — в том, что человек несчастен по сравнению с животными, вполне или почти счастливыми, в то время как нас предвидение бед (чего животным не дано), страсти, недовольство настоящим, невоз­можность удовлетворить свои желания и все прочие источники злосчастья неминуемо обрекают на страдания в силу самой сути человеческой натуры, изменениям не подверженной. В этом нуж­но видеть доказательство того, что наше бытие не исчерпывается данным промежутком времени, как у животных, так как нельзя было б не видеть нарушения законов, коим неизменно подчиня­ются творения природы, в существовании такого животного, — к тому же наиболее совершенного и даже властвующего над всеми остальными и вообще над всей землей, — которое об­речено своею сутью на злосчастье, если бы оное по завершении подобного существования не награждалось соразмерным счасть­ем (в жизни человеку недоступным), а также не видеть явного противоречия в том, что человек, которому присуща от рожде­ния, как и всем животным, — но в пропорционально большей мере, — жажда жизни, будучи лишен надежды на грядущее бытие, с полнейшим основанием ненавидит нынешнее, томится, мучится (что противоестественно) и, как мы можем наблюдать, сам кончает свою жизнь (чего у животных не бывает). В том, что человек лишает себя жизни, — доказательство его бессмертия.

Совсем немногие согласны с тем, что в древности жизнь была действительно счастливей современной, и немногие эти полагают, что о том не стоит больше вспоминать, поскольку обстоятельства переменились. Но природа ведь не изменилась, другого счастья нет, и современной философии гордиться нечем, если она не способна привести нас к состоянию, в котором сможем мы быть счастливы. Дело не в том, что то было давно, а в том, что та жизнь была сообразна человеку, а эта — нет, и что тогда люди жили, даже умирая, а ныне умирают и живя, и что нет способов, кроме тех древних, вновь полюбить и почувствовать жизнь.

Тимандр. Вы говорите, по вашему обыкновению, насмешливо и злобно, чем даёте понять, что другие вас всегда плохо принимали и плохо с вами обходились: ведь это по большей части и бывает причиной озлобленности и презрения, которые многие, по собственному признанию, испытывают к себе подобным.

Элеандр. Действительно, я не говорю, что люди так уж хорошо обходились и обходятся со мною, тем более что я выдал бы себя за единственное исключение, начни я это утверждать. Но и большего зла они мне не делали: ведь я, не желая ничего ни получить от них, ни перехватить у них, не так уж часто подставлял себя под удар. Вот что я вам скажу, и прошу мне поверить: я сам знаю и ясно вижу, что не умею делать и малой доли потребного для того, чтобы нравиться людям, и, можно сказать, не гожусь ни для их общества, ни даже просто для жизни — по вине моей натуры или по моей собственной вине, — и поэтому, если бы люди обращались со мной лучше, я бы меньше их уважал.

Хоть это кажется нелепым, но на самом деле, пожалуй, наиболее склонны впадать в равнодушие и бесчувственность (и, значит, в озлобление, происходящее от хладнодушия) люди чув­ствительные, полные одушевления и внутренней энергии, притом тем более, чем они чувствительней и пр. В особенности если такому человеку не везет, а также в те времена, когда внешняя сторона жизни не соответствует жизни внутренней и не дает для нее ни пищи, ни какого-либо предмета, когда исчезают доблесть и геройство, когда тех, кто наделен чувствительностью и вообра­жением и полон воодушевления, сразу постигает разочарование. Внешняя жизнь древних была такой, что, вовлекая в свой водово­рот большие умы, скорее затопляла их, чем иссякала.

А ныне человек такого рода, как я описал, именно вследствие своей необычайной чувствительности исчерпывает жизнь мгновенно. После чего чувствует себя опустошенным, глубоко и основательно разочарованным, — поскольку он все испытывал глубоко и живо, не задерживался на поверхности, не погружался постепенно, а сра­зу устремился вглубь, он все объял и все отверг как поистине недостойное и пустое, и больше ему не на что смотреть, нечего испытывать и не на что надеяться. Поэтому, как можно видеть, посредственные, а также отдельные до некоторой степени чувствительные и живые умы долгое время или даже навсегда сохраняют свою чувствительность, способность к любви, заботе и самопожертвованию ради других, недовольство миром, но при том надежду, что когда-нибудь они будут довольны им, сохраня­ют восприимчивость к идее добродетели и склонность по-прежне­му придавать ей важное значение и т. д. (Они еще не перестали надеяться на счастье.)

Между тем те благородные умы, о коих вел я речь, с молодых лет впадают в безразличие, томление, холод­ность, необратимую смертельную бесчувственность, которая при­водит к беззаботному эгоизму, полной неспособности любить и пр. Чувствительность и пылкость души обладают таким свойст­вом, что если они не находят пищи в окружающих явлениях, то разъедают сами себя и скоро иссякают и утрачиваются, так что в результате человек настолько же уступает в благородстве боль­шинству, насколько прежде он его превосходил. В то же время заурядная чувствительность сохраняется, поскольку не нуждается в большой подпитке. Следовательно, большие добродетели — не по нашим временам.