Фашистский социализм

С новой силой это возобновилось в конце столетия, в эпоху символизма, которая сублимировала и заострила большинство романтических тем. И оргия напыщенности продлилась до наших дней. Ею страдали Баррес, Ницше и Суарес. Сегодня очевидно, что почти все умы в начале века были заражены бездумной и пылкой грёзой о мистическом превосходстве одного над всеми. Лучшее доказательство тому то, что обожествление сильного человека реализовалось в наши дни в марксистском мире, я имею в виду Ленина. Марксистский мир, который числил себя твёрдым приверженцем рационализма, с лёгкостью поддался склонностям народной души.

Но герой — это ещё и полицейский. В самом деле, он исполняет решения комитета экономистов. Сегодняшняя экономика — это полиция производства, а потому, косвенно, и распределения благ. Полиция эта может действовать только извечными полицейскими средствами. В смутные времена полиция, насаждающая новый закон, формируется отчасти из вчерашних преступников и демонстрирует их повадки. Поэтому не стоит удивляться, замечая в Гитлере или Сталине, которые долгое время находились на нелегальном положении, гангстерские замашки. Европа оказалась добычей нескольких гангстерских банд. Абсолютные монархи и все бонапарты, меттернихи, бисмарки были мелкими букашками рядом с этими выпущенными на свободу чудовищами.

Кто же составляет новую элиту — верхушку, или венец партии? Выходцы из самых разных классов в ещё большей степени, чем когда-либо. Порой недавние эмигранты, если не иностранцы (Сталин — грузин, Гитлер — австриец, Валера — испанец, как некогда Мазарини, Бонапарт, Дизраэли, Гамбетта). Встречаются дворяне (Пилсудский), люди капиталистической формации (Красин), мелкие буржуа (Ленин) или дети рабочих и служащих (Муссолини, Гитлер). Единая школа — вот типичное учреждение нашей цивилизации, в котором происходит ускоренное воспроизводство элиты, призванное заполнить множащиеся пустоты в высших эшелонах власти (как в императорском Риме, который был Римом вольноотпущенников). Что является связующим звеном этой элиты? Таинственная кооптация, изощрённый сговор конкурентов, который нам уже знаком, который вечен.

Всегда отмечаемая связка между внутренней революцией и внешней войной достойна отдельного исследования. Тут мы снова могли бы лицезреть всю надуманность и фантастичность тезиса классовой борьбы. Необходимость противостоять внешнему врагу придаёт любой революции огромную дополнительную силу, которая облегчает приход к власти, а затем сохранение чрезвычайных мер до тех пор, пока последние не породят личный деспотизм, который носят в зародыше. Пуритане черпали свою силу из войны против шотландцев и ирландцев, из зависти к голландцам, из ненависти к французам — из всех тех чувств, которые отвергали Стюарты. И победа над ирландцами принесла Кромвелю больший почёт, чем победа над королём. Якобинцы пришли к власти благодаря прусскому вторжению и удерживали её, ведя непрерывные войны, ока не уступили Бонапарту. Ленин быстро извлек выгоду из лозунга защиты отечества, и больше, чем когда-либо, ей пользуется Сталин. Муссолини и Гитлера вскормила реакция на Версальский договор. Националистическое воодушевление больше, чем любое другоe, способствует триумфу революций и диктатур, которые из него вытекают.

Говоря марксистским языком, была провозглашена диктатура пролетариата. Но это только слова: при Сталине пролетарская масса, процеживаемая частым фильтром советской иерархии, правит не больше, чем буржуазная масса при Наполеоне или в кабинетах министров времён Реставрации. Пролетариат не является и привилегированным классом: новый привилегированный класс в России — это бюрократия, класс, который складывается согласно описанному нами процессу из элементов, взятых отовсюду. Большевики, интеллигенты, знающие историю, намеревались, в соответствии с ложным истолкованием этой истории, поставить могучую и тёмную русскую революцию на службу пролетариату, как ранее — по их мнению — её использовали в интересах буржуазии. Но они всего-навсего создали новый правительственный кабинет, столь же, или еще более узкий, чем прочие, и новый привилегированный класс. Под этим двойным гнётом русская масса (крестьяне и рабочие) оказывается неизбежно отлучённой от политической власти — этой реальности, во все времена закрытой для масс. С другой стороны, диктатура, действующая от имени пролетариата, не отменила ни существование классов, ни их множественность. Легко увидеть, как сохраняются или же перестраиваются бок о бок друг с другом по меньшей мере три класса: рабочие, крестьяне и бюрократы. И это трёхчастное деление является слабым прикрытием ещё большего разнообразия.

В триумф марксизма поверили. Но посмотрим на реальность. Пролетариат совершил русскую революцию отнюдь не в одиночку. Как и во все прочие революции, он внёс в неё свой вклад. Сначала революционные правительства пользовались мощной поддержкой всех российских классов, которые — в том экономическом состоянии, к которому они переходили, — уже не могли больше выдерживать царский режим. Зарождающийся крупный капитализм, буржуазия, интеллигенция, дворянство, крестьяне — все, подобно пролетариату, считали самодержавие невыносимым. Не стоит забывать, что Ленин не может быть понят без Керенского, что Октябрю предшествует Февраль. И всё это случилось после того, как российское общество оказалось потрясено внешней силой — немецкой и японской армиями.

Россия. Русский урок нескольких лет противоречит европейскому уроку столетия только на первый взгляд. В 1917 году Россия пребывала в средневековье, она достигла лишь первого из этапов, пройдённых основными европейскими государствами со времён Ренессанса до этапа абсолютной монархии. Растерзанная долгой безуспешной войной, она стремительно прошла или, скорее, промчалась, через два или три этапа сразу. Одна за другой у власти побывали правительства перемен, ожидавшие своего часа в тени царизма. Как во Франции в 1789-м или в Англии в 1650-м, только быстрее, умеренные уступили крайним. Власть оказалась в руках большевистской группы. Она была вскормлена пролетарской доктриной Маркса, которая, родившись в Европе, но потерпев там крах, нашла, казалось, более благоприятную почву в России. Ленинцы облекли свой метод правления в слова Маркса и, более того, в два счёта, грубо и почти полностью применили на практике его тезисы.

Первые рабочие проявили качества гражданина и солдата. Весьма далёкие от городской изысканности, от современной расслабленности, они были похожи на крестьян; даже когда их роль сводилась к роли чернорабочих, они оставались ремесленниками. Униженные, они сохраняли сознание того, что они утратили, и переносили его в прекрасный сон о будущем. Этот пролетариат, почти неведомый Бальзаку, предугаданный Стендалем, был прочувствован Гюго, Эженом Сю, Жорж Санд. Он обрёл свое выражение у Прудона, Мишле, Курбе. Маркс увидел эти положительные качества, вынесенные пролетариатом из своего происхождения, усиленные теми, которые привнесли в него буржуа. В то время пролетариат ещё был народом, самой материей вида, Маркс вообразил, что пролетариат имеет необыкновенное предназначение, логически вытекающее из того положения, которое он отводил буржуазии. Так боги порождают друг друга в воображении поэтов.

И действительно, пролетариат обладает зачатками всех необходимых качеств, но развиться у всего класса в целом они не могут. Они развиваются лишь у отдельных индивидов, заставляя их покинуть свой класс. И исход лучших индивидов только поддерживает относительную интеллектуальную бедность и беспомощность пролетариата. Пролетарии, которые проявляют политические способности, становятся вдохновителями своего класса, превратившегося в партию; иногда, выйдя за его пределы, они становятся всенародными вождями. Будучи пролетарскими вождями, они точно так же отделяются от своих классов, как если бы вступили во внеклассовый круг правителей, ибо ведут достаточно схожую с правителями жизнь, незаметно утрачивая и своё классовое чувство и стремление совершить пролетарскую революцию. На деле, впрочем, прямые выходцы из пролетариата среди его вождей не слишком многочисленны и не отличаются большими способностями. Политики, опирающиеся на пролетарскую доктрину, — это, в основном, буржуа (Маркс, Энгельс, Бакунин, Троцкий, Ленин, Жорес; более скромным происхождением обладают диктаторы — Сталин, Муссолини, Гитлер), т. е. люди, которые пожинают плоды эволюции, проделанной в одном-двух поколениях, начиная с самого скромного положения.