Ирано-таджикская поэзия

Нам надо мать вина сперва предать мученью,
Затем само дитя подвергнуть заключенью.

Отнять нельзя дитя, покуда мать жива,—
Так раздави ее и растопчи сперва!

Ребенка малого не позволяют люди
До времени отнять от материнской груди:

С весны до осени он должен целиком
Семь полных месяцев кормиться молоком.

Затем, кто чтит закон, творцу хвалы приносит,
Мать в жертву принесет, в тюрьму ребенка бросит.

Дитя, в тюрьму попав, тоскуя от невзгод,
Семь дней в беспамятстве, в смятенье проведет.

Затем оно придет в сознанье постепенно,
Забродит, забурлит — и заиграет пена.

То бурно прянет вверх, рассудку вопреки.
То буйно прыгнет вниз, исполнено тоски.

(Рудаки. Стиxи о вине)

Все зубы выпали мои, и понял я впервые,
Что были прежде у меня светильники живые.

То были слитки серебра, и перлы, и кораллы,
То были звезды на заре и капли дождевые.

Так мир устроен, чей удел — вращенье и круженье,
Подвижно время, как родник, как струи водяные.

Что ныне снадобьем слывет, то завтра станет ядом.
И что ж? Лекарством этот яд опять сочтут больные.

Ты видишь: время старит все, что нам казалось новым,
Но время также молодит деяния былые.

Да, превратились цветники в безлюдные пустыни,
Но и пустыни расцвели, как цветники густые.

Ты знаешь ли, моя любовь, чьи кудри словно мускус,
О том, каким твой пленник был во времена иные?

Теперь его чаруешь ты прелестными кудрями,—
Ты кудри видела его в те годы молодые?

Прошли те дни, когда, как шелк, упруги были щеки,
Прошли, исчезли эти дни и кудри смоляные.

Прошли те дни, когда он был, как гость желанный, дорог;
Он, видно, слишком дорог был — взамен пришли другие.

Прошли те дни, когда он был беспечен, весел, счастлив.
Он радости большие знал, печали — небольшие.

Деньгами всюду он сорил, тюрчанке с нежной грудью
Он и этом городе дарил динары золотые.

Желали насладиться с ним прекрасные рабыни,
Спешили крадучись к нему тайком в часы ночные.

Что было трудным для других, легко мне доставалось:
Прелестный лик, и стройный стан, и вина дорогие.

Я сердце превратил свое в сокровищницу песен,
Моя печать, мое тавро — мои стихи простые.

Я сердце превратил свое в ристалище веселья,
Не знал я, что такое грусть, томления пустые.

Я в мягкий шелк преображал горячими стихами
Окаменевшие сердца, холодные и злые.

Мой слух всегда был обращен к великим словотворцам,
Мой взор красавицы влекли, шалуньи озорные.

Тогда я был слугой царям и многим — близким другом.
Теперь я растерял друзей, вокруг — одни чужие.

Теперь стихи мои живут во всех чертогах царских,
В моих стихах цари живут, дела их боевые.

Заслушивался Хорасан твореньями поэта,
Их переписывал весь мир, чужие и родные.

Куда бы я ни приходил в жилища благородных,
Я всюду яства находил и кошели тугие.

У слуг царя по мелочам набрал я восемь тысяч,
Счастливый, песни я слагал правдивые, прямые.

Лишь должное воздал эмир мне щедростью подобной,
А слуги, следуя царю, раскрыли кладовые.

Но изменились времена, и сам я изменился,
Дай посох: с посохом, с сумой должны брести седые.