Страж фараона

Не всякую мысль нужно облекать в слова, чтобы не лишиться головы.

Сказать по правде, я так наелся и напился, что нуждаюсь в лишней паре ног, чтобы добраться до ложа.

Люди молчат, замкнувшись в отчуждении или желая скрыть затаённые мысли, молчат враги, молчат любовники,  опостылевшие друг к другу, безмолвствуют глупцы, которым нечего сказать, но иногда молчание-иное: знак доверия и разделённых дум и чувств. Такое молчание соединяет незримыми прочными узами на годы и годы, даруя тепло и душевный покой. Благословенное молчание!

Горек плод с гниющей пальмы

Иллюзия – и в той реальности, и в этой… Но в зыбком ее тумане есть опора – не то, что видишь, слышишь и ощущаешь на запах и вкус, а то, что чувствуешь сердцем: любовь, приязнь, вера, радость от творчества и сотворенного тобою блага. Там, где нашелся этот фундамент жизни, там и родина, думал Семен, любуясь зелеными берегами.

Как в прошлом, так и в будущем информация была оружием более грозным и смертоносным, чем копья и ракеты, колесницы и танки, но в настоящем лишь он один понимал ее силу и цену.

история безжалостна. И ни одну из ее страниц, даже самую жуткую, мерзкую, нельзя переписать, или добавить к ней слово, или хотя бы знак пунктуации. Казнить нельзя помиловать… Только история знает, где в этой фразе запятая.

– Ты, господин, хоть и могучий воин с грозной секирой, а долг военачальника не понимаешь. Тяжкое наше ремесло! Вот я, уставший так, что чувствую вкус смерти на губах, торчу на жаре и буду торчать, потея под ремнями и нагрудником. А почему?
– Да, почему? – полюбопытствовал Семен, глядя в хмурое лицо Усерхета.
– А потому, что люди мои должны меня видеть на этом самом месте. Раз я стою и терплю, значит, и им Амон велел. Не то какая же мне вера?

За стволами тоже не спрячешься – слишком тонкие, узловатые и невысокие, согнувшиеся под ветром, что налетал иногда из пустыни словно дьявол из раскаленной преисподней. Но в земле они держались прочно, пронизывая ее корнями, переплетаясь ими друг с другом, так что закаменевшая почва была похожа на бетон с живой неподатливой арматурой. Словом, без экскаватора окоп не отроешь.

– Иди, брат мой, и сядь около девушки, к которой склонилось твое сердце. Если Пуэмра выживет, разделишь с ней радость, если умрет, разделишь горе. Иначе зачем вас соединили боги?
– Аснат уже там? – Кулаки Сенмута разжались, взгляд метнулся к дому. – Тогда я останусь здесь до рассвета. Ты прав; боги соединяют людей точно колонны под кровлей храма – одна сломается под тяжестью, а две, быть может, выдержат.
– Выдержат. Ты, брат, хороший строитель.

«То было прежде, – безмолвно сказали каменные губы. – Теперь обстоятельства изменились. Все меняется, ваятель, – мир, и жизнь, и ты вместе с ней».
– Меняется, – согласился Семен, взвесив в руке секиру. – Увы, не в лучшую сторону!
«Не в лучшую, но и не в худшую – в нужную», – возразила каменная царица, и минут пять они в молчании взирали друг на друга.
Потом Семен сказал:
– Пожалуй, ты права.

Клинок, которым режут глотку, не виноват в убийстве, виновны голова и руки. Значит, рассуждал Семен, голову придется снять, с рукой договориться, а клинок оставить.

босс на то и босс, чтобы приходить не вовремя

– Это мне не нравится.
– Мне тоже, но гранат красен, а лотос бел, и с этим ничего не поделаешь. Как не выведешь пятен с боков леопарда.

Камень мертв, однако дарит жизнь или, как минимум, хранит ее мгновение, увековеченное резцом, – что может быть волшебней и чудесней? Лишь вера в то, что в изваянии живет частица человеческой души…

привратник, тощий шельмец Сефта, почтительно кланяется ему и приседает, прикрыв ладонью рот, чтоб не дышать на господина пивом. Это было разумной предосторожностью – дух от Сефты шел такой, что с трех шагов свалил бы сфинкса с пьедестала.

– Моя сестра Аснат тоже обещала приготовить рыбу, – с достоинством сообщил Пуэмра. – Кто же ее съест?
Семен подтолкнул его к выходу.
– Ты! Одну у нас, другую – дома. Запомни, дружище: две рыбины гораздо лучше, чем одна.

– Я слышал все, но не увидел среди вас своего брата. Почему?
– Брат твой неглуп и знает: если дерутся быки, достается траве.