Белые люди. Романы и повести

Джентльмен, человек с хорошим положением и репутацией, был обнаружен мертвым вблизи одного дома на Поул-стрит, за дорогой на Тоттенхем. Разумеется, не полиция сделала это открытие: если вы засиживаетесь за полночь с горящим светом в окне, констебль забьет тревогу, а если вам случается лежать мертвым на чьем-нибудь участке, уверяю, вас оставят в покое.

И я забыл, как я уже говорил, что когда дом жизни распахнут настежь, туда может войти то, чему у нас нет имени, и человеческая плоть может стать завесой ужаса, который невозможно выразить.

... в легком приподнятом настроении, ставшем почти хроническим ...

... он тщательно соблюдал стиль повествования и потому испытывал некоторые затруднения в передаче драматических моментов.

Это была одна из его услад — гордиться своими литературными способностями ...

Я сказал, что Мэри увидит то, что она увидела, но я забыл, что ни один человеческий глаз не может смотреть на такое зрелище безнаказанно.

Той ночью, когда ты был рядом, я совершил дурное дело: я выломал дверь дома жизни, не зная и не заботясь о том, что может произойти или войти.

Память — причудливая вещь.

...фантазии мальчишки отличаются от фантазий взрослого человека только яркостью и насыщенностью: глупо верить в фей, дарующих счастье, но еще глупее полагаться на приносящие счастье акции, не говоря уже о том, что эта взрослая вера лишена красоты. Ребенок, вздыхающий о волшебной карете, поступает мудрее и прекраснее взрослого хлыща, больше всего на свете желающего заиметь модную коляску с ливрейным лакеем.

Что это может означать, я не смею предположить. Я знаю, что то, что я видел погибшим, было не Мэри, и всё же в последней агонии глаза Мэри смотрели на меня.

... ужас, на который мы можем лишь намекнуть, который мы можем лишь выразить образно.

Вильерс выдвинул ящичек бамбукового столика и показал Остину длинную, свернутую кольцами веревку, новую и прочную. На одном ее конце была завязана скользящая петля.
– Пеньковая веревка, самая лучшая, – сказал Вильерс, – как раз такая, какую применяли в старину, как сказал мне лавочник. Ни единой джутовой нитки.

Как такое может быть, что сам дневной свет не обращается во мрак пред лицом этой твари, как твердь земная не плавится и не вскипает под подобной ношей?

... мы-то с вами кое-что знаем о том ужасе, что может обитать в потаенных уголках жизни и являться в человеческой плоти, когда не имеющее облика обретает его.

... силах, пред которыми души людские вянут, умирают и обугливаются, подобно тому как их тела обугливаются под воздействием электрического тока. Подобные силы нельзя упоминать, нельзя называть, нельзя воображать себе иначе, как под покровом и символом, символом, который большинству из нас кажется устаревшей поэтической фантазией, а иным и вовсе дурацкой побасенкой.

Не знаю, когда он умер, – наверное, через час, а может, и через два, – но когда я проходил по Эшли-стрит и услышал звук затворяемой двери, этот человек уже не принадлежал миру сему – я узрел пред собою лик дьявола!

Каждый, кто видел ее в полицейском участке, рассказывал потом, что она являла собой красивейшую и одновременно отталкивающую женщину из всех, на которых когда-либо взирал человеческий глаз.

Я вне всяких сомнений знаю, что повлекло смерть. Бланк умер от страха, и никогда еще за время моей практики я не видел столь чудовищно искаженных черт лица, а я видел целое сонмище мертвых лиц.