Воскресение. Повести и рассказы

Помните знаменитую сцену из фильма «Матрица», где Морфеус предлагает Нео таблетки: синюю, чтобы все забыть или красную, чтобы все узнать. – Ты здесь, потому что ты все время ощущал, что мир не в порядке, – говорит Морфеус. – Эта мысль, как заноза, в мозгу. Она сводит с ума. Правда? Нео кивает. – Ты ведь понимаешь, о чем я говорю? – спрашивает Морфеус. – Матрица? – говорит Нео. – Правильно. Ты ощущаешь матрицу везде. Целый мир, надвинутый на глаза, чтобы спрятать правду. – Какую правду? – Что ты просто раб, Нео. Как и все, ты с рождения – в цепях. В темнице разума. Невозможно объяснить, что такое матрица. Ты должен увидеть это сам.

А теперь представьте, что в кресле Морфеуса сидит Лев Николаевич Толстой, а напортив него – Нехлюдов. «Примешь синюю таблетку, и все останется, как прежде. Примешь красную таблетку – войдешь в страну чудес», – говорит Толстой. А точнее, – в страшный мир, в Россию, с которой сняли красивое платье, а под ним не оказалось кожи. Только голое кровоточащее тело и абсолютное страдание.

Мысль о «Матрице» пришла мне в голову, потому что перерождение главного героя в романе произошло уж слишком стремительно. За день до перелома он жил обычной жизнью праздного аристократа с деньжатами, любовницей и богатой невестой, как вдруг – оказался готов раздать все богатство и с котомкой отправиться в Сибирь, приносить себя в жертву. Русские писатели на такое превращение всегда тратили 500-600 страниц. А тут – одна секунда. Будто Нехлюдов и правда закатил красную таблетку, и пелена спала. Матрица российской жизни конца XIX века рассыпалась на пиксели.

Что мы живем неправильно, и социальная действительность наша устроена неправильно, Лев Толстой понял за десять лет до начала написания романа «Воскресение». Понял, что архитекторы этого мира, люди жадные, властолюбивые и порочные, пытаются аттестовать эту действительность как единственно возможную. И это лишь полбеды. Страшнее, что множество людей подобная ситуация устраивает, потому что легализует их жадность, властолюбие и пороки, признавая нормой. И все сосредоточено молчат, как в той сказке про голого короля. Толстому хотелось кричать, что король голый. И Толстой кричал. В 1882 году он написал «Исповедь», а в 1884 году – богословскую работу «В чем моя вера?» И еще тысячу страниц толкований Евангелия, критики догматического богословия и тому подобного. Он разработал свое учение до мелочей. Но докричаться не удавалось. Признаюсь, до меня – тоже. Я читал его богословские тексты. Головой понимал, что он пишет правильные вещи. Что Христос 2000 лет назад оставил людям заповеди: не противься злу, подставь другую щеку, просящему дай, возлюби врага. В них была великая логика. Но за все прошедшее время его заповеди никто не соблюдал. Вообще – ни разу! Может быть, только пара святых и блаженных. А весь «христианский мир» делал противоположное заповедям, прикрывая любое свое преступление именем Христа. Потому что все, что нас окружает, с точки зрения Толстого, – спокойствие, безопасность наша и семьи, наша собственность… все построено на законе, отвергнутом Христом, на законе: «зуб за зуб».

По Толстому, мы живем в матрице. Культура, история, воспитание и образование, все это служит прочными опорами матрицы. Мы действуем как людоеды, как откровенные преступники, но никто этого упорно не замечает. Потому что так принято. Принято иметь людей в рабстве и отбирать у них деньги, принято получать награды и уважение за то, что убиваешь людей. Принято осуждать других и запирать их в клетки. Принято уважать богатых и унижать бедных. Из старых социальных норм, из слов «так принято» сделаны решетки в темнице разума. Толстой выпускает Нехлюдова на свободу. И отправляет своего героя по России, с которой сорван покров. По России, увиденной отстраненным взглядом, ребенком, который еще не пошел на миллион компромиссов с совестью, инопланетянином, который не знает, как «принято» жить на этой планете. Мы видим суд, нищую деревню, тучный город, кабинеты чиновников и гостиные аристократов, бесконечные камеры уголовников. Все показано глазами инопланетянина. И выглядит это настолько бесчеловечно, абсурдно и дико, что, кажется, эту планету уже не спасти.

Знаете, бывает, что просыпаешься с чувством, что сделал что-то гадкое. Хотя, ничего не сделал. Это чувство нужно назвать синдромом Толстого. После прочтения «Воскресения» у меня появился такой синдром. Впервые отчетливо. Например, был я на вечеринке, веселился, знакомился с новыми людьми. Все, как всегда. А утром сделалось гадкое чувство. Наверное, потому что я пытался всем понравиться. Рисовался. Ведь если в нашем прекрасном обществе не принято чего-то стыдиться, это не значит, что тебе нечего стыдиться.

Во время чтения роман мне не нравился. Мне казалось, он недостаточно занимательный, что Толстой, как все старые морализаторы, вдалбливает свои душеспасительные идеи, не заботясь, чтобы читателю было интересно. Но к концу романа я понял, что он работает. Да-да! «В чем моя вера?» не работает. А «Воскресение» работает. Я начал меняться. Сознание мое, наверное, все-таки осталось прежним. Я не готов еще раздать деньги бедным и пешком уйти в Сибирь. Но «толстовский синдром», спасибо, маэстро, я получил. И «толстовскую прививку» ко всем лже-святыням и лже-величиям. Ведь существующие социальные институты, посты и «кресла» далеко не священны. А социальная жизнь с ее сомнительными законами и условностями не есть подлинная, настоящая жизнь. Особенно когда она не отвечает самым простым нормам человеческой морали.

Признаюсь, немало удивлен, что этот яркий и неординарный рассказ Толстого до сих пор обойден рецензентами. Что же, возьму на себя бремя первенства и сотру предательский нолик а графе "рецензии" у этого произведения.

У "Корнея Васильева" трудная судьба, известно, что Толстой 15 раз переписывал относительно небольшой рассказ, который уместился на 15 страницах, а вот объем его черновиков составляет целых 220 страниц. Да и вынашивал Лев Николаевич этот замысел более 20 лет, услышав сюжет от олонецкого сказителя В.П.Щеголенка, посетившего Ясную Поляну в 1879 году. В изложении Щеголенка прототип будущего рассказа носил название "Измена жены". Толстой же в своей записной книжке пометил его как "ушедший странствовать от жены". Эти факты говорят о том, что тема произведения была невероятно значимой для автора.

Так получается, что наравне с куда более известным рядовому читателю "Отцом Сергием", "Корней Васильев" в некоторой степени предопределил финальный эпизод судьбы самого автора. Из этих произведений становится ясно, что Толстой годами вынашивал идею побега из дома и ведения жизни странника. И даже просматривается причина, которая толкнула писателя на такой неординарный шаг - гнетущее напряжение в семейной жизни.

Рассуждения писателя о половом вопросе, о демоническом женском начале, оказывающем фатальное влияние на мужские судьбы, о борьбе с пороком и искушением, об истинной святости в миру, рождали желание претворить свои теоретические выкладки в практику. Но прежде чем решиться на смелый шаг, Толстой пережил многие аспекты предстоящего опыта, усердно работая над произведениями, в которых анализировал подобную ситуацию, и "Корней Васильев" ближе других подошел к рассмотрению мучившей классика проблемы.

Зажиточный тороватый мужик Корней Васильев узнав об измене жены, не смог себя сдержать, жестоко избил её, искалечил дочь, нагулянную супругой, и ушел из дома. Толстой предлагает читателю Корнея как очень неплохого человека, ставшего жертвой собственной несдержанности, но эта несдержанность спровоцирована изменницей-женой, которая не задумываясь разрушила жизнь своего супруга. Ведь после этого случая Корней уже не смог вести своего успешного бизнеса, удар, нанесенный женой, его подкосил - пошли неудачи, он запил - и вскоре превратился в нищего.

Через 17 лет постаревший и больной Корней, уже несколько лет, бродящий по Руси, приходит на родину, чтобы умереть. Вначале он полон ядовитой претензии к супруге, ставшей причиной его падения, но увидев её - состарившуюся и высохшую, не желающую его узнавать - он осознал, что в нем нет к ней злобы, угнетавшей его много лет, а появилась умиленная слабость. И когда "злобная старуха" гнала его со двора, как случайного попрошайку, он испытал еще большее чувство смирения и унижения, откровенно разрыдавшись. Так Толстой изобразил финальное просветление главного героя - Корней простил и прощение исцелило его душу, не имея ни к кому претензий, осознавая, что жизнь прожита, он уходит из жизни в доме той самой дочки, которой в детстве изувечил руку. Дочь тоже простила отца, а вот жена - Марфа - не успела.

Так Толстой тонко определил главного виновника старой семейной трагедии. Отторгнув вернувшегося супруга, прогнав его со двора, она не только не простила ему его необузданной жестокости, но и отказалась признавать свою вину, которая спровоцировала большую беду. У супругов Васильевых был шанс составить пару, подобную той, что живет в чеховской "Скуке жизни", но Марфа не смогла переступить через свою гордыню.

Но и до неё дошло что происходит, и осознав, что взаимное прощение в такой ситуации - единственно правильный выход, она поспешила в соседнюю деревню - к дочери, надеясь застать Корнея в живых, но уже не успела. Рассказ заканчивается словами: "Ни простить, ни просить прощенья уже нельзя было. А по строгому, прекрасному, старому лицу Корнея нельзя было понять, прощает ли он, или еще гневается". Марфа не успела простить и не узнала, что была прощена, оставшись с камнем на душе - со своим неотпущенным грехом...

Толстой писал не только толстые романы и относительно не худые повести, были у него и махонькие рассказы. Один из них - "Алёша Горшок", объемом в 5-6 страничек. Сам Лев Николаевич рассказом доволен не был, написал, да и позабыл, затеряв его где-то в своих бумагах. Поэтому рассказ появился в печати только после смерти Толстого, однако некоторые почитатели его таланта вознесли "Алёшу" настолько высоко, что даже объявили вершиной творчества писателя.

В реальности в яснополянском хозяйстве Толстого в самом деле существовал Алёша Горшок, вот что вспоминает о нем Татьяна Кузминская: «Помощником повара и дворником был полуидиот Алёша Горшок, которого почему-то опоэтизировали так, что, читая про него, я не узнала нашего юродивого и уродливого Алёшу Горшка. Но, насколько я помню его, он был тихий, безобидный и безропотно исполняющий все, что ему приказывали».

А опоэтизировал Алёшу как раз сам Лев Николаевич, представив примитивное существование Горшка как яркий и эмоциональный пример своего учения непротивления злу насилием. Алёша совершенно безобиден и безответен, он практически не имеет своей воли, без возражений принимая чьи-угодно приказы и распоряжения. В принципе, Кузминская права, Алеша - полуидиот, не способный постичь грамоту, практически не обладающий интеллектом. Психологический портрет его тоже довольно скуден - полная покорность и вечная, не сходящая с уст глуповатая улыбка.

Алеша полностью лишен самолюбия и характера, и именно это является причиной его смирения, а никакая не философия и не вера в Бога. Алеша просто принимает себя сирым и убогим, ничего в этой жизни не решающим, зависящим от чужой воли, и совершенно против такого положения вещей не возражающим - классическое непротивление злу насилием. Его и бьют, и обзывают, и нещадно эксплуатируют, а он только улыбается в ответ.

Но нашелся человек - кухарка Устинья, которая отнеслась к Алеше не так, как все, начав проявлять к нему внимание и заботу. Это произвело на Алешу неизгладимое впечатление, новизна испытываемых эмоций его поразила, и он почувствовал, что... хотел написать - полюбил, но нет - правильнее будет - захотел жениться. Однако, отец запретил и Алеша с той же вечной дурацкой улыбкой принял свою судьбу, не возразив ни словом. А потом сорвался с крыши, когда чистил снег, разбился и помер с блаженной улыбкой на устах.

Если Толстой хотел нам рассказать о судьбе идиота, то он это и сделал, просто и без всякой гениальности, а если таким сложным путем он хотел преподнести модель правильной жизненной стратегии, дескать, будьте просты как дети, забудьте о гордости и человеческом достоинстве, принимайте зло с улыбкой и будет вам счастье в этой жизни, будет и в загробной, вот гениальная предсмертная мысль Алёши: «А в сердце у него было то, что как здесь хорошо, коли слушаешь и не обижаешься, так и там хорошо будет» Как тут не вспомнить новозаветное: ."Блаженны нищие духом, ибо их есть Царство Небесное".