Афина

Это - постмодернистский детектив. Но - детектив необычный. Детектив, в котором не обязательно знать, кто и зачем совершил преступление. Но такое вы, конечно же, уже читали... Детектив, в котором важны мельчайшие, тончайшие нюансы каждого эпизода.

Жанры

Книга из цикла

Трилогия Фредди Монтгомери

Улики

Джон Бэнвилл

3,7

(128)

Ghosts

John Banville

(0)

Афина

Джон Бэнвилл

3,7

(31)

Рейтинг LiveLib

3,7

31 оценка

5
35%
4
16%
3
35%
2
13%
1
0%

Ваша оценка

Прочитали 36Хотят прочитать 82

Рецензии

NataliP27 февраля 2015 г.
Порой, прочитав изумительную книгу, мы долго ищем ей достойную альтернативу. Книга за книгой мы блуждаем по лабиринтам слов, а того самого чувства, интимного, волнующего, не испытываем. Мы начинаем отчаиваться, обвиняя себя в снобизме, пишем несколько положительных рецензий на «хорошие» книги , а потом случайно находим ту, с первых строк которой потеют ладони, и знакомое волнение, почти забытое, овладевает нами. Мы бьем себя по лбу, радостно восклицая «так вот же оно», и тут же убираем лишние звезды в оценках недавно прочитанных книг. Со мной это случилось при прочтении «Афины» Джона Бэнвилла. Произведение, написанное 1995 году оказалось завершающей частью искусствоведческой трилогии, первая из которой – «Улики» (1989), а вторая – «Призраки» (1989), на русский язык непереведенная.
В романе автор обращается к реальным событиям, произошедшим в Ирландии в 1986 году.
Тогда из дома-музея Рассборо (Russborough House), где были выставлены картины коллекции и филантропа сэра Альфреда Бейта, было украдено восемнадцать шедевров живописи, среди которых находился особенно ценный экспонат: «Портрет доминиканского монаха» кисти Рубенса. Лидером преступной группировки, совершившей это преступление, оказался некий Мартин Кахилл по прозвищу «Генерал». Он был знаменит тем, что провоцировал полицию различными экзотическими маскировками и никогда не показывал своего настоящего лица.
Благодаря фантазии Бэнвилла, в «Афине» этот человек становится прототипом персонажа по имени «Папаня», тайного руководителя похищения восьми бесценных картин из поместья Беренсов. В эту загадочную историю оказывается вовлеченным и Фредди, который покинул дом профессора на острове, обосновался в Дублине и действует в романе под именем Морроу. Именно его глазами мы видим все происходящее. Он мечется по закоулкам собственной дущи, открыто игнорируя читателя, обращаясь к некой А.

На ней было черное платье с короткими рукавами и туфли на немыслимо высоких каблуках, и она семенила на них с примечательной быстротой, сумку прижав к груди, вытянув тонкую шею и пригнув голову, словно заглядывала за край пропасти, которая при каждом ее звонком шажке отступала перед нею. Очень бледная, черные волосы подстрижены, как у пажа (моя Лулу!) [2] , узкие плечи высоко вздернуты, и очень тонкие ноги; даже с такого расстояния мне были видны маленькие белые руки с розовыми костяшками суставов и кое-как намазанными лаком обгрызенными до мяса ногтями. В этот погожий осенний день она выглядела странно в черном платье, в черных чулках со швом и на блестящих каблуках-шпильках; новоявленная вдова, подумал я, спешит к адвокату, где будут зачитывать завещание

В аннотации книга заявлена как детектив. Однако, любители этого жанра будут разочарованы, ибо интрига в романе подается как соус к основному блюду, богатством вкуса не отличающийся. Лишь одна пикантная нотка – разоблачение героя-рассказчика, не сумевшего отличить копию картины от ее оригинала – вкус ее непривычен и быстро забывается. Детективная линия настолько вялая, что если бы не аннотация, я бы и не поняла, что читала детектив.
Я архитектор и привыкла мыслить образами, поэтому аллегорически представила бы «Афину» в виде причудливого здания времен модерна
Здесь нет цвета – лишь образ цвета, нет людей – лишь их тени, живо только воспоминание. Но оно такое реалистичное, что, кажется, можно трогать его руками, чувствовать запах, испытывать трепет и отвращение.
Бэнвилла называют ирландским Набоковым. Стиль повествования действительно схож. По части черного юмора они просто братья. Однако сюжеты Набокова более закончены, кинематографичны, у Бэнвилла более размыты. Я бы сказала, что в Лолите сюжет вписан в общую линию повествования , в Афине он вторичен: есть воспоминания ГГ об А, а есть другие персонажи и их истории, подобно незваным гостям, вторгающиеся в эти воспоминания. Но не только Лолита приходит на ум при чтении книги. «Игра в классики» Картасара тоже наполнена гротескными образами, а во взаимоотношениях главных героев есть тот же надрыв, недосказанность. И я не могу не вспомнить эти строки Картасара

Оливейре нравилось предаваться любви с Магой, потому что для нее ничего на свете не было важнее и еще потому -- это трудно понять, -- что он чувствовал себя как бы внизу, под наслаждением, которое испытывал, и, дождавшись своего мига, отчаянно цеплялся за него, пытаясь продлить, -- это было все равно что проснуться и точно знать, как тебя зовут, -- а потом он снова впадал в несколько сумеречное состояние, которое Оливейре, больше всего на свете боявшемуся всяческого совершенства, очень нравилось, но Мага искренне страдала, когда он возвращался к своим воспоминаниям и ко всему тому, о чем чувствовал смутную необходимость думать, но думать не мог, и тогда ей приходилось целовать его долгими поцелуями и разжигать к новым ласкам, и, уже новая, ублаготворенная, она словно вырастала в его глазах, и завладевала им полностью, превращаясь в обезумевшее животное, и, упершись взглядом в пустоту, заломив руки за спину, внушала мистический страх, и, точно катящаяся с горы статуя, цеплялась ногтями за ускользающее время, и задыхалась, всхлипывала, стонала без конца, без конца. Как-то ночью она впилась ему в плечо зубами до крови, потому что он, лежа рядом, отдалился от нее и забылся своими думами, и что-то произошло между ними без слов, какое-то соглашение, Оливейре показалось, что Мага ждала от него смерти, но ждала не сама она, не ее ясное сознание, а какая-то темная сила, крывшаяся в ней и требовавшая уничтожения, -- разверстая в небо пасть, что крушит ночные звезды и возвращает обеззвездевшему миру все его вопросы и страхи. Но только однажды он, почувствовав себя мифологическим матадором, для которого убить быка означает вернуть его морю, а море -- небу, только однажды он надругался над Магой; то было долгой ночью, о которой они потом почти никогда не вспоминали, он поступил с ней как с Пасифаей, а потом потребовал от нее того, чего не стесняются только с самой последней проституткой, а после вознес до звезд, сжимая ее в объятиях, пахнущих кровью, и всосал в себя тень ее живота и ее спины, и познал ее, как только мужчина может познать женщину, истерзав своей кожей, волосами, слюной и стонами, опустошил, исчерпал всю, до дна, ее великолепную силу, и швырнул на простыню, на подушку, и слушал, как она плачет от счастья у самого его лица, которое огонек сигареты вновь возвращал в эту ночь и в этот гостиничный номер
И тут же Бэнвилл

Хлыст был нашим грехом, нашей тайной. О нем мы не говорили, не поминали ни словом, чтобы не вторгаться в магию. Потому что это была магия, не хлыст, а волшебный жезл, заколдовывающий плоть. Когда я им орудовал, она не смотрела, а лежала с закрытыми глазами и только мотала головой, туда-сюда, приоткрыв рот в экстазе, как Святая Тереза у Бернини, или устремляла взгляд куда-то еще, в камеру пыток своей фантазии. Она поклонялась боли, для нее не было ничего реальнее страдания
Конечно, я бил ее; не так чтобы очень сильно, но достаточно сильно, как и следовало ожидать в конечном итоге. Сначала она лежала смирно под моими любящими ударами и только чуть-чуть вздрагивала, зарывшись лицом в подушку и раскинув руки и ноги. А после велела мне подать зеркало с моего рабочего стола и разглядывала у себя на плечах, ягодицах и боках красные отметины, которые через час потемнеют до грязной синевы, и проводила пальцем по огненным желвакам, оставленным моим ремнем (…) В конце концов она теряла терпение и настойчиво выставляла зад, как разомлевшая кошка. Постепенно я осмелел, помню, как первый раз заставил ее охнуть. Я представлялся себе свирепым чудовищем Гойи, косматым, кровавым, непобедимым. Морроу Беспощадный. Смешно, конечно, но в то же время и не смешно ничуть. Я был чудовище, но и человек. Она извивалась под моими ударами, скривив лицо и больно прикусив собственную руку. Но я не переставал, о нет, я бил еще и еще. При этом с меня что-то спадало, годы отваливались, отслаивались и отлетали с каждым притворным ударом. А после я целовал отпечатки веревки на ее запястьях и щиколотках, заворачивал ее в старый серый плед, и мы сидели на полу, голова к голове. Я сторожил ее, а она лежала у меня на руках с закрытыми глазами, иногда спала. Ее дыхание холодило мне щеку, ее рука вздрагивала в моей горсти, как что-то живое, умирающее
Все герои романа прорисованы четко, автора нельзя упрекнуть в недостаточной достоверности в изображении персонажей. Однако они мелькают на страницах один за другим, исчезают, снова появляются. Но вся эта «мышиная возня» меркнет в голове героя перед его доминирующей страстью. Иногда его одолевает страх быть пойманным, но ГГ явно недооценивает реальность, и она ему гораздо менее интересна, чем собственный придуманный мир

Я в глубине души так и не смог до конца уверовать в существование реальности, как ее описывает физика со своими мгновениями неподвижных и ясных прозрений; ведь невозможно сделать срез живого и движущегося мира, поместить его между стеклами под микроскоп и тихо, спокойно рассмотреть. Какое там! Все течет, все, что есть, находится в неостановимом движении. Как это страшно, если подумать. Но еще страшнее отстать, оторваться от этого движения. Речь — один из способов зацепиться и не остаться позади
Единственный запоминающийся образ – это тетя Корки. Рассказывая о ней, ГГ отменно поупражнялся в технике черного юмора

Свежерасчесанный рыжий парик увереннее сидел у нее на голове, заново вырисованное малиновое насекомое, хоть и криво, но распласталось на губах. Днем она слезала с кровати — процесс сложный и длительный — и в своем порыжелом черном выходном платье садилась в гостиной у широкого окна наблюдать, как по тротуару спешат люди и машины дерутся за место у кромки тротуара, точно рассерженные тюлени на берегу. Наскучив зрелищем человечества, она обращала взор к небесам и следила за медленным ходом дымных, льдистых туч над крышами зданий. Удивительно, до чего быстро я притерпелся к ее присутствию. Ее запах, букет запахов — пудры, старой одежды и чего-то слегка прокисшего — бросался у порога мне навстречу, как чужая мирная собачонка
Забрав тетушку из дома престарелых, Морроу проявил акт великодушия. Да, он не готовил этого и не желал, но и не отказал бедной старушке в приюте на склоне ее лет. Он не циник. Сцены быта тети Корки в доме динамичны, комичны, не лишены очарования.
С другими героями сложнее. Их внутренние мотивации остались неясными, а учитывая, что я не читала две предыдущие части трилогии, детективная составляющая романа меня мало интересовала. Может быть, это и хорошо. Я смогла беспристрастно воспринять книгу, не настаивая на раскрытии темы с похищением картин. А вот описание последних, напротив, вызывало самый живой интерес.
Вообще для меня Бэнвилл стал для меня открытием: мастер атмосферы, эстет, хужодник.
Читать далее
9
453
aldanare19 ноября 2009 г.
“Афина” – это завершающий роман “искусствоведческой” трилогии Бэнвилла. Первый ее роман, “Улики” (The Book of Evidence), стал первым знакомством отечественного читателя с Бэнвиллом. А второй, под названием Ghosts, почему-то до сих пор не перевели…

Романы объединены общим рассказчиком – грабителем, “убийцей поневоле” и… эстетом. В “Уликах” его зовут Фредди Монтгомери, в “Афине” же он сменил имя – теперь он мистер Морроу, эксперт-искусствовед, которого некие мошенники приглашают определить подлинность восьми украденных полотен кисти малоизвестного художника XVII века.

Если попытаться пересказать сюжет этих романов – как “Улик”, так и “Афины” – то получится, что я вас обманываю. Потому что в пересказе получается детектив. Кстати, авторы аннотаций тоже так думают. А при чтении – как ни старайся – детектива не выходит никак. Как Бэнвилл это делает – загадка.

Очень (ну просто очень-очень-очень) условно можно определить “Афину” как “Набоков переписывает Достоевского при дружеской помощи Альбера Камю, с Оскаром Уайльдом в главной роли”. Больше всего в Бэнвилле Набокова, он – главная составляющая стиля Бэнвилла, а Бэнвилл – это прежде всего стиль, и временами совсем ничего, кроме стиля. “У тебя на щеке оказалась родинка, я ее раньше не заметил, из нее рос один-единственный волосок. «А ему-то что?» – сказала ты. Так что в тот день, любовь моя, мы с тобой сблизили головы в осенней дождливой тишине и на миг стали почти совсем такими, какие мы есть”.

Я не буду говорить, что сюжет в “Афине” где-то прячется – в этом случае мне пришлось бы признать, что он есть. А его нет (или он как тот суслик из анекдота?). Есть взгляд повествователя, видящего реальность как серию живописных полотен без цели и смысла, а живописные полотна – как единственно возможную реальность. Роман переполнен описаниями картин-подделок (а подделок ли?), которыми наш искусствовед интересуется куда больше, чем прочими происходящими вокруг него событиями. Он – вечный посторонний (вот он, Камю), жить ему интересно не более, чем читателю – следить за его жизнью. Поэтому все в этом романе холодно, мертво и покрыто серой музейной пылью: вялая любовь к странноватой девушке с наклонностями эксгибиционистки, нестрашная мафия, неинтересная псевдодетективная интрига… Это уже не Набоков, это тихая шизофрения бэнвилловского соотечественника Сэмюэла Беккета, с которым, кстати, “искусствоведческую” трилогию Бэнвилла регулярно сравнивают.

Хуже всего, пожалуй, то, что “пробежать” роман Бэнвилла, как тусклый музейный коридор, “не глядя”, ни за что не удастся. Читать этот ускользающий, распадающийся, ненадежный текст крайне тяжко...
Читать далее
6
248
Emotional_Decay13 ноября 2009 г.
В аннотации было обозначено: детектив. Начинаешь читать – сразу возникает множество вопросов к рецензенту. К детективному жанру можно отнести разве что начало романа. Главный герой – Морроу, искусствовед, которого нанимают для определения подлинности картин некого художника семнадцатого века Жана Воблена. Начав заниматься работой, Морроу встречает женщину, которая переворачивает его мир с ног на голову.
Для Бэнвилла важно не что, а как. Главное – стиль, а сюжет второстепенен. Вот и читаешь роман, искренне недоумевая, для чего автор ввел тот или иной пассаж в текст. Правда, таких кусков в романе не очень много. И, в конце концов, можно отдалиться от этого непонимания, настроившись на получение удовольствия от книги.
Читать далее
6
203