Единственная

Надо всячески поощрять детскую любознательность, любовь к машинкам, всему, что движется: автомобилям, корабликам, самолетикам. А потом собрать самые прекрасные и чарующие машинки в одном месте: у вояк, в вооруженных силах каждой из стран нашего мира. Засунуть автолюбителей в танки, ценой по миллиону за штуку; тех, кто любит море – сделать капитанами и упрятать в него, упаковав в атомные подводные лодки, ну а тем, кто мечтает о полете, тебе, Ричард, дать сверхскоростные самолеты – бери и летай, дескать, сколько захочешь! И вот ты уже привычно надеваешь блестящий летный шлем и пишешь на борту истребителя свое имя.
Они заманивают тебя все дальше и дальше, раззадоривая и требуя, чтобы ты доказал им, что ты и вправду достоин и достаточно крут для такого дела. Они хвалят тебя: “элита!”, “Супермен!”. Они укутывают тебя в полотнище флага, цепляют тебе на китель крылышки пилота, офицерские нашивки и медальки на ярких ленточках в награду за то, что ты, не рассуждая, выполняешь приказы тех, кто дергает тебя за веревочки.
От плакатов, развешанных на вербовочных пунктах, правды ждать нечего. На них – лихие реактивные истребители. Но под фотографиями забыли написать: “кстати, если тебя на нем не собьют, ты умрешь на кресте, распятый чувством личной ответственности за всех тех, кого ты убил, пока летал на своем красавце”.
И вовсе не какие-то недоноски они, а именно ты, Ричард, глотаешь наживку и гордишься этим. Гордишься как здоровенный карась, завернутый в изящную форму пилота, которого подцепили на крючок с наживкой и волокут на встречу со смертью, своей собственной завидной почетной истинно патриотической бессмысленной дурацкой смертью.
И соединенным штатам будет наплевать, и ВВС, и генералу, который отдает приказы, будет тоже наплевать. И лишь один-единственный человек никогда не забудет и не простит того, что ты убил всех тех, кого ты вот-вот убьешь, и этот человек – ты сам. Ты и они, и их семьи. Вот она, твоя красота, Ричард…

Жизнь — одна-единственная. Так говорила Пай. Трудно возразить. Тяжело судить, когда сам — в свете прожектора. А когда понял — судить незачем.
Единственная. Не незнакомцы, но дети, знающие души, которыми нам предстоит стать?
Концентрат глубоко скрытых ожиданий, любопытство — то, что соединяет нас друг с другом, безмолвное спокойное удовлетворение своей властью строить жизни, творить приключения, порождать жажду знания.
Единственная. В этом городе они — это тоже мы? Неизвестный и суперзвезда, торговец наркотиками и полисмен, адвокат и террорист, и музыкант в студии?
Мы говорили, и нежность понимания оставалась с нами. Не знание, которое приходит и уходит, но осознание, которое с нами неизменно.
То, что мы видим — это наше собственное сознание, и, когда это понято, — насколько изменяется всё вокруг!
Каждый человек в этом мире — мы отражаем его, мы — живые зеркала друг друга.

- А что, если бы вы унаследовали дом, которого никогда раньше не видели, — начал я. — И вот однажды приехали бы с ним познакомиться и обнаружили, что из его окон торчат...
— Пушки! — изумившись, закончил за меня Иван. Откуда американец мог знать, что русский придумал для себя ту же метафору. — Пулеметы, артиллерийские орудия и ракеты, нацеленные через поле на другой дом, находящийся неподалеку.
И что окна того другого дома тоже забиты пушками, направленными в противоположную сторону! Оружия в этих домах хватит, чтобы сотню раз убить друг друга! Что бы мы сделали, если бы нам вдруг достался такой дом?
Он сделал мне жест рукой, чтобы я продолжил этот рассказ, если смогу.
— Жить среди пушек и называть это миром? — произнёс я. — Накупать всё больше оружия только потому, что его накупает человек из дома напротив? С наших стен сыплется штукатурка, у нас протекает крыша, но пушки наши смазаны и нацелены друг на друга!
— Интересно, в каком случае сосед выстрелит вероятнеё всего, — если мы уберём из окон пушки, — вмешалась Лесли, — или если добавим новые?
— Если мы уберём из наших окон несколько пушек, — ответила Татьяна, — так, что сможем убить его лишь девяносто раз, станет ли он в нас стрелять потому, что теперь сильнее нас? Я не думаю. Так что я уберу одну старую маленькую пушку.
— Односторонне, Татьяна ? — спросил я. — Ни соглашения? Ни переговоров, длящихся годы? Ты собираешься разоружаться односторонне, в то время как у него есть пушки и ракеты, нацеленные в твою спальню?
— Она вызывающе вскинула голову. — Односторонне!
— Поступите так, — соглашаясь, кивнул её муж, — а затем позовите его на чай. И угостите его маленьким пирожным, говоря при этом следующее:
«Послушай, я на днях унаследовал от своего дяди этот дом, впрочем, как и ты унаследовал свой. Возможно, они недолюбливали друг друга, но у меня нет оснований для ссоры с тобой. У тебя тоже течёт крыша?»
Он скрестил на груди руки. — И что предпримет этот человек? Разве, съев наше пирожное, он вернётся домой и пальнет в нас из пушек? — Он повернулся ко мне, улыбаясь. — Американцы — отчаянный народ, Ричард. Но неужели вы такие безумцы? Неужели ты, проглотив наше пирожное, придёшь домой и откроешь по нам огонь ?

Президент не сможет отличить кнопку запуска ракет от педали тормоза, наш главнокомандующий не сумеет даже запустить двигатель и вырулить на взлетную полосу – без меня он был бы всего лишь безобидным идиотом, восседающим в Вашингтоне, а мир продолжал бы существовать, не зная ядерной войны. Но, Ричард, у этого идиота был я! Он не знал, как уничтожить одним махом миллион человек, поэтому за него это сделал я! Его оружием была не бомба, а я! Тогда мне и в голову не приходило, что в мире лишь горстка людей умеет убивать миллионы, и без нас войны просто не может быть! Я уничтожил Киев, можешь ли ты поверить, что я сжег девятьсот тысяч человек потому, что какой-то сумасшедший… сказал мне, что я должен это сделать!

Мое подсознание по ночам постоянно разрушало мой сон. А вдруг ты найдешь путь в эти параллельные миры` - нашептывало оно. Вдруг ты сможешь встретить Лесли и Ричарда еще до того, как ты совершил свои самые страшные ошибки и свои лучшие поступки? А вдруг ты сможешь предостеречь, поблагодарить или спросить их о чем-нибудь важном? Что они могут знать о жизни, о юности и старости, о смерти, о карьере, о любви к родине, о мире и войне, о чувстве ответственности, о выборе и его последствиях, о том мире, который ты считаешь реальным? Но разум-призрак никогда не спит, и я слышу шелест страниц, перелистываемых в моем сне. Сейчас я проснулся, но вопросы остались. Правда ли, что наш выбор действительно изменяет наши миры? А что, если это действительно так?`