"Ученический импрессионизм Московского училища есть лишь влияние далеко не лучших сторон французской живописи... Стоит только ученику поставить своей задачей, чтобы его картина была похожа не на жизнь и природу, а на французскую живопись, как дело в высшей степени упрощается..."
Больше трехсот страниц в этой книге. А конкретики мало. Автор пытается разбавить горькую настойку сладкими эпитетами, домысленными беседами и хвалебными (якобы) описаниями и отзывами современников художника Мусатова, пытаясь получить сладкий кисель. Но как бы он ни пытался, а реальный - если смотреть только на факты - образ художника получается совсем не таким радужным. Можно конечно сделать скидку на болезни Мусатова, из-за которых он не мог учиться, и его трижды оставляли на второй год. Но даже жалость совсем не может быть той причиной, по которой автор пытается нарисовать образ гения там, где им и не пахнет. По иронии судьбы, это напоминает историю с открытием первого в России доступного народу художественного музея, открытого на родине Мусатова в Саратове. Почему в Саратове? Да потому, что этот город был и родиной революционера Радищева. Народу навязывали совсем не народные ценности. Точно так же, как позднее картины Мусатова, под видом шедевров! А народ всячески сопротивлялся. Даже торговцы боялись соседства с "народным" музеем. Но на мнение народа плевать хотели. Тургенев предложил при музее открыть еще и школу, по легенде, для талантливых людей из народа. На самом же деле в этом "народном" музее выставлялись работы французских мастеров, а также испанцев и голландцев. В Радищенском музее и познакомился Мусатов с творениями иностранцев и всячески стал подражать им. Ведь, если верить книгам серии ЖЗЛ, русским художником может стать только тот, кто хорошо научился подражать иностранным творцам. А еще на Мусатова окажет влияние творчество Коновалова, который рисовал практически одни трупы. Мозги ему будет промывать художник Ге, на чьи полуподпольные вечера он будет бегать, обучаясь в академии. Кстати, Ге будет ругать академию и призывать держаться в искусстве некого "московского духа", свободного от мертвых условностей академии. Соединив имя деда с родовой фамилией, на свет появляется художник Борисов-Мусатов. Он пытается писать на религиозные темы, вероятно потому, что его наставником в училище был Поленов. Но даже Христа он пытается изображать на западный манер. Для этого и штудирует Мусатов книги Фаррара и Ренана. Не мог Мусатов жить своим умом, все подстраивался под западников. Жить своим умом мешал ему и художник Ге, который учил малолетних художников тому, что именно хлебом жив человек, а не всякими символами и эмблемами. На этой же точке зрения топтался и Лев Толстой. Молодых художников науськивали на уничтожение всего религиозного и идольского, обещали "международное примирение" всех народов. При этом, почему-то, именно французский народ, по учению Ге, был истинным учителем русского народа! Когда картины Ге запретят, то Толстой увидит в этом торжество его учения. Картины Ге будут вывезены за границу, где большинство из них, якобы, потеряется. Например, его знаменитая картина "Распятие". Мусатов будет рисовать в стиле Ге и других французов. Рисовать настолько вульгарно, что про его работы будут говорить: "Феррар плюс Ге" - вот и вся композиция. А что же тут будет мусатовского?" Лев Толстой особенно внимательно следил за такими людьми, как Мусатов. И не просто так: он "просил" их копировать работы других художников. Но не просто копировать, а упрощать их, "проще передавать в копиях, в особенности - цвет, что он-де "черные картины", без красок предпочитает!" Правда, якобы, Мусатов таки избежал прямого участия в этой толстовской секте. Быть может потому, что мусатовские работы были действительно рассчитаны на любителя? Как сказал про холсты Мусатова Грабарь: "Мусатовские рисунки произвели на меня довольно гнусное впечатление. Его этюды с последнего лета все синие-пресиние и какими-то запятыми..." Мусатову постоянно был нужен некий идол или куратор. Он даже хотел поехать в Испанию, дабы "поучиться на Веласкезе!" Он был настолько ограничен, что рядил своих героинь в криолин, считая, что так они более походят на кусты и деревья. Идеалом женской красоты для него была жена художника Сергея Васильевича Иванова - Софья Киндякова. Правда публике работы Мусатова совсем не нравились. "И он сам, и его мечты о красоте им кажутся безобразными, как нос Сирано де Бержерака." Мусатов, дабы еще больше выделиться, рисует красками, которые он сам изготавливает. Он разбавляет масляные краски скипидаром, дабы убрать блеск. Но это не приносит ему славы. Импрессионистической звездой делают Грабаря, чей "Сентябрьский снег" становится едва ли не эталоном. Несмешение красок и рисование "дивизионистскими мазками" становится во главу угла. За то, именно через Грабаря Мусатов получает приглашение устроить выставку его картин в Берлине, Мюнхене и Дрездене. Но он писал в полудивизионистской манере, его искусство было сковано импрессионизмом. Но он не хотел за бесценок отдавать свои картины. Предпочитал голодать. Две картины купил некий Гиршман, который выставил их в парижском Салоне. Московским же купцам Мусатов не хотел продавать своих работ. Быть может именно поэтому его сразу после открытия парижского Салона избирают членом французского Национального общества изящных искусств? В принципе, вся суть "русского" художника Мусатова проявляется в его ответном письме французскому живописцу Лобру, который был первым зарубежным художником, снизошедшим до Мусатова.
"Ваши слова мне тем дороже, что вы - француз. А французы были моими единственными учителями в искусстве и таковыми останутся навсегда. Среди шедевров современного французского искусства я пленился тишиной ваших шепчущих зал и красотой вашей кисти и записал новое для себя имя - Лобр".
Так Мусатов нашел себе новую икону, нового идола. И диву даешься, как такой человек сумел войти в историю, как создатель некой "новой живописной системы в русском изобразительном искусстве"? Или в историю его впихнули по такому же принципу, по какому в Саратове навязывали людям французское искусство под видом русского музея имени Радищева?
5 понравилось
