Шестьдесят рассказов

Ты это про звук, который звучит как острое лезвие жизни? Который звучит как белые медведи, пересекающие ледяные просторы Арктики? Звучит как неудержимо мчащееся стадо мускусных быков? Звучит как моржи-секачи, ныряющие на дно океана? Звучит как фур-маролы, дымящиеся на склонах горы Катмай? Звучит как дикая индюшка, пробирающаяся сквозь лес, мягко ступая по толстому слою опавших листьев? Звучит как бобры, гложущие деревья в аппалачских болотах? Звучит как опяга, прорастающие на стволе осины? Звучит как горный олень, бродящий по склонам Сьерра-Невады? Звучит как целующиеся суслики? Звучит как несущийся по ветру шар перекати-поля или извивающаяся река? Звучит как ламантины, жующие морскую траву у мыса Сейбл? Звучит как стада носух, пересекающие Арканзас? Звучит как…

— Вся беда в том, — сказал Гиббон, — что ты идиот. Тебе недостает ощущения собственной никчемности. Ощущение собственной никчемности есть импульс, подвигающий человека сверхпреуспевающего на его потрясающие сверхпреуспеяния, вызывающие у нас почтение и трепетное благоговение.
— Оно у меня есть! — воскликнул я. — Глубокое, неискоренимое ощущение собственной никчемности. Коллекционный экземпляр.
— Рискну предположить, что это все твои родители, — сказал Гиббон, — Слишком мягкие, слишком добренькие, так ведь? Родители должны прививать ребенку ощущение его полной никчемности, это их первейшая задача. В некоторых семьях она решается из рук вон плохо. Некоторые родители пренебрегают своей ответственностью. А что в результате? В мир выходит человек, лишенный твердого ощущения собственной никчемности, а значит, и позыва доказать ошибочность своего собственного о себе мнения, что нельзя сделать иначе, чем достижением ярких, выдающихся достижений в масштабах, превосходящих всякие разумные пределы.
Честность заставляла меня признать, что его чушь лучше моей чуши.
— Лично я, — продолжил Гиббон, — тоже слегка недоделанный по части никчемности. Это все папа. Он не применял иронию. Как тебе известно, коммуникационный микс, изливаемый родителем — или родительницей — на ребенка, на двенадцать процентов состоит из «сделай то», на восемьдесят два — из «не делай этого» плюс шесть процентов телячих нежностей. С крайне малыми отклонениями. Так вот, чтобы не иззанудить себя всей этой мутотой до смерти, родитель (родительница) оживляет свои нотации некоторой дозой остроумия, по преимуществу — немудреной иронией. Ирония придает родительским наставлениям определенную неопределенность и — что самое важное — вселяет в ребенка чувство собственной никчемности. Ибо ребенок делает вполне логичное умозаключение, что тот, с кем разговаривают подобным образом, вряд ли представляет собой что-либо путное. Десять лет такой обработки приносят вполне приличные результаты. Пятнадцать — великолепные. Но вот тут-то папа и подкачал.

Я был знаком с отцом по фамилии Ыз, который имел прорву детей и продал их всех до единого на костоломню. Костоломня не принимала злых и угрюмых детей, поэтому Ыз был для своих отпрысков самым добрым и покладистым папашей, какого только можно представить. Он щедро кормил их конфетами с кальцием и поил хорьковым молоком, рассказывал им забавные истории и ежедневно выводил их на костеукрепляющие прогулки. «Высокие и крепкие,- говорил он,- вот какими должны быть сыновья». Раз в год костоломня присылала к дому отца Ыз маленький синий автобус.

Где пребывает надежда - в анализе или в рояле? Будучи психиатром, а не торговцем музыкальными инструментами, вы склоняетесь к первому варианту. Но тут есть существенное различие. Торговец музыкальными инструментами может показать свой товар лицом, вы же, как это ни прискорбно, нет. «Стейн- вей» - величина определенная и хорошо известная, в то время как анализ может оказаться успешным, а может и нет. Я не укоряю вас этим обстоятельством, я просто его отмечаю. (Любопытный вопрос: почему люди так любят, говоря простым языком, подъябывать психоаналитиков? Вот и я, если разобраться, занимаюсь сейчас чем-то подобным. Я имею в виду не враждебность, проявляемую пациентом аналитика на приеме, а другую, самую общую. Этот интересный феномен заслуживает серьезного исследования.)

Есть страны, где отцы подобны тюкам ваты, в других они — как глиняные горшки и кувшины, в третьих — как если читаешь в газете длинный пересказ фильма, который ты уже смотрел и он тебе жутко понравился, но только смотреть его больше не хочется, тем более — читать о нем. Бывают отцы с треугольными глазами. Есть отцы, из которых при самом минимальном раздражении (например, при вопросе «который час?») начинают сыпаться серебряные доллары. Некоторые отцы живут на горных вершинах, в грязных, обветшавших лачугах, и издают ужасные, клекочущие звуки, когда их поразительно тонкий слух улавливает шаги чужака, крадущегося по дну каньона. Некоторые отцы мочатся духами или даже девяностошестиградусным спиртом; чтобы обеспечить свои фантастически мощные, подобные перегонным кубам организмы сырьем для бесперебойного производства, им приходится пить с утра до вечера. Некоторые отцы имеют всего лишь одну руку. Другие имеют в добавление к двум обычным рукам третью, надежно упрятанную под пальто. Пальцы этой руки снабжены золотыми, тонкой работы кольцами, которые при нажатии потайной пружины осыпают окружающих дарами и милостями. Некоторые отцы преображают себя во вполне убедительные подобия морских животных, другие — во вполне убедительные подобия людей, которых они люто ненавидели в детстве. Одни отцы подобны козлам, другие отцы подобны молоку, некоторые отцы преподают в монастырях испанский язык, некоторые отцы являются исключениями, некоторые отцы способны смело наброситься на мировые экономические проблемы и уложить их на месте, да все никак не соберутся, пребывая в перманентном ожидании последнего, ключевого элемента информации. Подвидам отцов несть числа. Отцы пыжатся, как индюки, но чаще — нет, разве что внутренне, перед самими собой; отцы гарцуют на конях, но чаще — нет, разве что в восемнадцатом веке; отцы падают с лошадей, на чью спину забрались, но чаще — нет; свалившись с лошади, отцы ее пристреливают, но чаще — нет, отцы боятся лошадей, но чаще они боятся женщин, некоторые отцы мастурбируют — потому, что они боятся женщин, некоторые отцы спят с наемными женщинами — потому, что они боятся женщин свободных, некоторые отцы вообще никогда не спят, они бесконечно бодрствуют, вглядываясь в свое будущее, которое давно осталось в прошлом.