Вадим Шершеневич. Стихотворения и поэмы

Тоска плюс недоумение

Звуки с колоколен гимнастами воздух прыгали
Сквозь обручи разорванных вечеров…
Бедный поэт! Грязную душу выголи
Задрав на панели шуршащие юбки стихов.

За стаканом вспененной весны вспоминай ты,
Вспоминай,
Вспоминай,
Вспоминай,
Как стучащим полетом красного Райта
Ворвалось твое сердце в широченный май.

И после, когда раскатился смех ваш фиалкой
По широкой печали, где в туман пустота, —
Почему же забилась продрогшею галкой
Эта тихая грусть в самые кончики рта?!

И под плеткой обид, и под шпорами напастей,
Когда выронит уздечку дрожь вашей руки, —
Позволь мне разбиться на пятом препятствии:
На барьере любви, за которым незримо канава тоски!

У поэта, погрустневшего мудростью, строки оплыли,
Как у стареющей женщины жир плечей.
Долби же, как дятел, ствол жизни, светящийся гнилью
Криками человеческой боли твой!

Однохарактерные образы

Спотыкается фитиль керосиновый
И сугробом навален чад.
Посадить весь мир, как сына бы,
На колени свои и качать!

Шар земной на оси, как на палочке
Жарится шашлык.
За окошком намазаны икрою галочьей
Бутерброд куполов и стволы.

Штопором лунного света точно
Откупорены пробки окон из домов.
Облегченно, как весною чахоточный,
Я мокроту слов

В платок стихов.
Я ищу в мозговой реторте
Ключ от волчка судьбы,
А в ушах площадей мозоли натерли

Длинным воем телеграфа столбы.
Не хромай же, фитиль керосиновый,
Не вались сугробом черным чад!
Посадить дай мир, как сына бы,
На колени к себе и качать.

В рукавицу извозчика серебряную каплю пролил,
Взлифтился, отпер дверь легко.
В потерянной комнате пахло молью
И полночь скакали в черном трико.
Сквозь глаза пьяной комнаты, игрив и юродив,
Втягивался нервный лунный тик,
А на гениальном диване, прямо напротив
Меня, хохотал в белье мой двойник.
И Вы, разбухшая, пухлая, разрыхленная,
Обнимали мой вариант костяной.
Я руками взял Ваше сердце выхоленное,
Исчеркал его ревностью стальной;
И вместе с двойником, фейерверк тосты,
Вашу любовь до утра грызли мы,
Досыта, досыта, досыта,
Запивая шипучею мыслью.
А когда солнце на моторе резком
Уверенно выиграло главный приз,
Мой двойник вполз в меня, потрескивая,
И тяжелою массою рухнулся вниз.

Сердце от грусти кашне обвертываю,
На душу надеваю скептическое пальто.
В столице над улицей мертвою
Бесстыдно кощунствуют авто.
В хрипах трамваев, в моторном кашле,
В торчащих вихрах небоскребных труб
Пристально слышу, как секунды-монашки
Отпевают огромный разложившийся труп.
Шипит озлобленно каждый угол,
Треск, визг, лязг во всех переходах;
Захваченный пальцами электрических пугал,
По городу тащится священный отдых.
А вверху, как икрою кетовою,
Звездами небо ровно намазано.
Протоколы жизни расследывая.
Смерть бормочет что-то бессвязно.
В переулках шумящих мы бредим и бродим.
Перебои мотора заливают площадь.
Как по битому стеклу — душа по острым мелодиям
Своего сочинения гуляет, тощая.
Вспоминанья встают, как дрожжи; как дрожжи,
Разрыхляют душу, сбившуюся в темпе.
Судьба перочинным заржавленным ножиком
Вырезает на сердце пошловатый штемпель.
Улыбаюсь брюнеткам, блондинкам, шатенкам,
Виртуожу негритянские фабулы.
Увы! Остановиться не на ком
Душа, которая насквозь ослабла!
Жизнь загримирована фактическими бреднями,
А впрочем, она и без грима вылитый фавн.
Видали Вы, как фонарь на столбе повесился медленно,
Обвернутый в электрический саван.

Прикрепил кнопками свою ярость к столбу.
Эй, грамотные и неграмотные! Тычьте, черт возьми.
Корявые глаза и жирные вскрики. Площадьми
И улицами я забрасываю жеманничающую судьбу!

Смотрите: мои маленькие мысли бегают, задрав рубашонки,
И шмыгают трамваев меж.
Ведь стихи это только рецензия на жизнь ругательная,
Жизне литературный словарь! Бросимте охать!
С пригоршней моторов, возле нас сиятельная,
Обаятельная, антимечтательная, звательная похоть!
Да я и сам отдам все свои стихи, статьи и переводы
За потертый воздух громыхающего кабака,
За уличный салат ярко оранжевой женской моды
И за то, чтобы хулиганы избили слово: тоска!