Вадим Шершеневич. Стихотворения и поэмы

Вот нехорошая вещь – сборники. До сих пор, прочитав пару стихов Шершеневича в сборниках поэзии Серебряного века, я думал, что он – такой маленький Маяк, стоящий в очереди за жёлтыми кофтами. Ну разумеется, истина оказалась сложней.

Вадиму Габриэлевичу (о как!) очень повезло с Серебряным веком с его веяниями, ибо первые стихи поэта в классическом стиле, мягко говоря, стоят мало. До 50-й страницы я боялся, что потратил деньги зря. Но потом Вадим Г-ч встряхнулся, пошёл импровизировать и стал выдавать оригинальные образы, возможно, даже лучше «облак в штанах». Его «восклицательные скелеты» у меня прижились сразу. Да что говорить, посмотрите, сколько цитат читатели настрогали. Даже если вам не будет импонировать стиль и лирика Шершеневича, вас заинтересует его образное мышление.

Импровизировать В.Г.Ш. не прекращает, пробует разные варианты – приблизительные рифмы, выравнивание стихов по правому краю, не всё это поражает гениальностью, но делает прочтение интересной поэтической авантюрой.

Понятно (к сожалению), что Советской власти такое творчество никоим концом не было интересно, вот мы и живём сейчас с массой талантливых авторов, задвинутых на задворки. В школе их не изучают, а потом – тем более нет повода знакомиться. Пора после коммунистов уточнять литературные ценности и не обижать забвением своих поэтов и прозаиков, а пока что этим занимается один «Академический проект» в СПб.

Вадим Шершеневич в наши дни широкой публике практически не известен. Его стихи в количестве двух-трех попадают в сборники поэзии Серебряного века, фамилия мелькает в биографиях Есенина и Маяковского, на этом, пожалуй, и все. Издаются авторские сборники чрезвычайно редко. В 2000 году в серии « Новая библиотека поэта» был издан такой сборник. Было еще собрание стихотворений и критики , вышедшее в Ярославле в начале 90-х. До этого же стихи Шершеневича издавались в авторском сборнике последний раз в 20 годах 20 века! Только в 2018 году вышел небольшой томик его стихов. Не густо для поэта, который в свое время соперничал с Маяковским за первенство в футуризме и с Есениным за лавры главного имажиниста. Вадим Шершеневич не уступал Маяковскому ни в скандальных выступлениях, ни в яркой литературной полемике, ни в эпатаже публики, ни в тиражах книг. Поэт-имажинист даже был избран председателем Всероссийского союза поэтов. В тогдашних рейтингах он прочно входил в первую пятерку стихотворцев и, случалось, что теснил великого Маяка в хит-парадах публичных поэтических конкурсов. Пастернак его просто ненавидел и завидовал по-черному «Вот дайте только срок, — говорил в 1921 году Пастернак — и года через два… такую панихиду устроим, всем этим Шершеневичам и Мариенгофам». Вадим Шершеневич и Владимир Маяковский испытывали взаимное влияние в творчестве. Некоторые называют Шершеневича простым подражателем, но попробуйте так подражать. В своих урбанистических стихах Шершеневич стоит вровень с Маяковским и часто переигрывает Маяка на его же поле за счет оригинальности образов. Можно пускать на цитаты целые четверостишья Шершеневича, настолько у него получались яркие сравнения и метафоры. В ста случаях из ста неподготовленный читатель примет эти строки за поэзию Маяковского. Поэмы Шершеневича лишь немногим уступают лучшим поэмам Маяковского и служат как бы ответом в их поэтической полемике. Поэма «Быстрь» ответ на «Флейту-позвоночник», «Вечный жид» на «Облако в штанах». Да и человеком Вадим Габриэлевич был отнюдь не ординарным. Знал не то три, не то четыре иностранных языка, учился в Московском и Мюнхенском университете, первым перевел «Манифест» Ф.Т.Мариннети на русский язык. Во время Первой мировой войны был командиром санитарного автомобиля, подбирал раненных под неприятельским обстрелом и даже был легко ранен. Имел под метр девяносто росту и недурно боксировал, бывало выручал Есенина в драках. Мог бы при необходимости и самому Маяковскому настучать. Это был мастер полемики, как устной, где ему практически не было равных, так и письменной. Его выступления изобиловали каламбурами, остротами, никому из публики не удавалась застать его в врасплох, а всяких мелких поэтов он укладывал почти что пачками. «Ставить других в неловкое положение -моя специальность» говорил он про себя. «Всё искусство товарища Шершеневича ставить других в неловкое положение основано на трудности ударить его по лицу, но, в крайнем случае, трудность эту можно преодолеть» как-то бросил Мандельштам, взбешенный остротами в свой адрес во время одного из их словесного пикирования, за что сразу получил от Шершеневича пару пощечин. Повезло, что не хук справа. Через некоторое время Мандельштам, видимо дома, набравшись духа, пришел и вызвал имажиниста на дуэль. Прошедший войну Шершеневич не принял вызов белобилетника, падающего в обморок от вида маузера.

« Смотрите, Вот вы стоите Огромной толпой, Толпой огромною очень, А я вас бью, и никто, с кошачьей головой, Не бросит ответно мне сто пощечин.»

Публика ломилась за его автографами, а карточки с его портретами продавались в книжных магазинах. Только Маяковскому и то редко получалось с ним справиться в словесных баталиях. Оба имели басища и могли запросто переорать публику. Шершеневич специально тренировался в хоровом пении. Тонко троллил критиков и поэтов на страницах газет. Троллил и Есенина еще до личного знакомства с ним. Под псевдонимом. Хорошо троллил. Есенин узнал, кто скрывался за псевдонимом, и так до конца Шершеневича не простил. Дулся всю оставшуюся жизнь. Хотя это и был его, наряду с Мариенгофом, основной соратник по имажинизму, в компании с которым он пил, гулял, ездил по стране, выступал на сцене, вел бизнес и, в письмах к которому, обращался не иначе, как «милый Вадим». Правда еще говорил, что, мол, от твоих стихов, Вадим блевать тянет. А еще это был денди, азартный картежник и плейбой. У него, если что не так, красивые актрисы сами выпрашивали прощение. С одной из них, своей второй супругой, актрисой Юлией Дижур, поэт палку перегнул и она застрелилась. Трагедия подорвала его поэтический талант. Шершеневичу повезло, его не расстреляли во времена репрессий. И даже не посадили, хотя революционным поэтом он не был. И к революции относился явно отрицательно.

Какое мне дело, что кровохаркающий поршень

Истории сегодня качнулся под божьей рукой,

Если опять грустью изморщен

Твой голос, слабый такой?!

На метле революций на шабаш выдумок

Россия несется сквозь полночь пусть!

О если б своей немыслимой обидой мог

Искупить до дна твою грусть!

Снова голос твой скорбью старин ой дрожит,

Снова взгляд твой сутулится, больная моя!

И опять небывалого счастья чертя чертежи,

Я хочу населить твое сердце необитаемое!

Ведь не боги обжигают людское раздолье! Ожогом горяч достаточно стих!

Что мне, что мир поперхнулся болью,

Если плачут глаза твои, и мне не спасти их?

Открыть бы пошире свой паршивый рот,

Чтоб песни развесить черной судьбе,

И приволочь силком, вот так, за шиворот,

Несказанное счастье к тебе!

Он спасся из-за того, что ушел в тень и занялся переводами и театральными сценариями. Шершеневич полностью перевел сборник «Цветы зла» Бодлера и драму Шекспира «Цимбелин»на русский язык. В 1942 году Вадим Шершеневич умер в эвакуации. Поэзия Вадима Шершеневича за сто лет не устарела. Его урбанистические стихи и сейчас читаются свежо. Эксперименты с рифмами тоже небезынтересны.

«К вам несу мое сердце в оберточной бумаге, Сердце, облысевшее от мимовольных конвульсий, К Вам, проспекты, где дома, как баки, Где в хрустном лае трамвайной собаки Сумрак щупает у алкоголиков пульсы.»

Или вот еще его строки про революцию. Казалось бы, написано про сегодняшний день. Подходит и про США с их богомерзким леваческим безумием, и про ожидающий первый мир левый разворот, который сведет счеты с мертвыми белыми мужчинами и по умолчанию расисткой европейской цивилизацией. Подойдет и про современных восемнадцатилетних коммунистов с крашенными в сиреневый цвет волосами, мечтающих разрушать памятники и строить общество позитивной дискриминации.

«В эти дни отречемся от дряхлого мира Отрекались от славных бесславий страны И уже заплывали медлительным жиром Крылья у самой спины Лишь ученый поэт да одна с тротуара Равнодушно глядели на зверинец людей Ибо знали Что новое выцвело старым Ибо знали Что нет у кастратов детей А в воздухе жидком от душевных поллюций От фанфар варшавянки содрогавшей балкон Кто-то самый безумный назвал революцией Менструацию Этих кровавых знамен»

Шершеневич, в отличие от Маяковского, не зовет никого идти вперед в светлое коммунистическое завтра, не называет себя ни пророком, ни агитатором, ни главарем. «Кроиться кастетом миру в черепе» он тоже не жаждет. Тут он миролюбивее. Все-таки он не голодал, не бедствовал и в тюрьме не сидел. Хотя и большим человеколюбцем его тоже не назовешь.

«Вы думаете, я пророк и стану вас учить, Как жить И любить, Как быть К силе ближе?! Да из вас можно только плети ссучить И бить Плетьми вас самих же.»

«И, право, не надо злополучных бессмертий, Блестяще разрешаю мировой вопрос,— Если верю во что — в шерстяые материи, Если знаю — не больше, чем знал и Христос.»

Богоборцем поэта не назовешь также. Бог в его стихах- одинокий и несчастный старик, который сначала оправдывается перед поэтом за свое бессилие:

«Ты слыхал? А я не понял ни слова! Не знаю, что значит горе жены и невест! Не успел я жениться, как меня сурово Вы послали на смерть, как шпиона неба и звезд. Ну, откуда я знаю ее Ванюшу? Ну, что я могу?! Посуди ты сам! Никого не просил. Мне землю и сушу В дар поднесли. И приходят: Слушай!.. Как от мороза, по моим усам Забелели саваны самоубийц и венчаний, И стал я складом счастий и горь, Дешевой распродажей всех желаний, Вытверженный миром, как скучная роль!»

А потом, приободрившись, даже мечтает навести порядок на земле, в своем понимании добра:

«Выпустить отсюда, и шаг мой задвигаю Утрамбовывать ступней города и нивы, И, насквозь пропахший славянскою книгою, Побегу резвиться, как школьник счастливый. И, уставший слушать «тебе господину», Огромный вьюк тепла и мощи, Что солнце взложило земле на спину, С восторгом подниму потащить я, тощий! И всех застрявших в слогах «оттого что», И всех заблудившихся в лесах «почему» Я обрадую, как в глухом захолустье почта, Потому, Что всё, как и прежде, пойму. Я всех научу сквозь замкнутые взоры безвольно Радоваться солнцу и улыбке детей, Потому что, ей-Богу, страдать довольно, Потому что чувствовать не стоит сильней! И будут Все и повсюду Покорно Работать, любиться и знать, что земля Только трамплин упругий и черный, Бросающий душу в иные поля.»

Довольно таки слабый вышел ответ Бога, на мольбу поэта:

«Ты должен сказать! Ну! Скажи и помилуй! Тебя ради прошу: глазищами не дави! Скажи мне, высокий! Скажи, весь милый, Слово, похожее на шаг последней любви!»

Не оправдал возложенных надежд юного максималиста:

«И своею улыбью, Как сладкою зыбью, Укачаешь тоску и подавишь вздох, И людям по жилам холодную, рыбью Кровь растечешь ты, назначенный Бог! Рассказать, что наше счастье великое Далеко, но что есть оно там, - пустяки! Я и сам бы сумел так, мечтая и хныкая, Отодвинуть на сутки зловещие хрусты руки. Я и сам, завернувшись в надежды, как в свитер верблюжий, Укачаясь зимою в молитвах в весну, Сколько раз вылезал из намыленной петли наружу, Сколько раз не вспугнул я курком тишину! Но если наш мир для нас был создан, Что за радость, что на небе лучше, чем здесь! Что ж? Поставить твой палец, чтоб звал между звезд он: "Уставший! Голубчик! Ты на небо влезь!"»

Но резать сапожным ножичком ни Бога ни ангелов поэт не собирается, только с обидой от разочарования бросает:

«Я знал, что ты, да — и ты, несуразный, Такой же проклятый, как все и как я.»

И уходит, хлопнув дверью:

«Сиди, неудачный, в лачуге темной, Ты, вычеканенный на нас, как на металле монет, Ты такой же смешной и никчемный, Как я — последний поэт!!!»

Шершеневичу не повезло. Программу максимум он не выполнил. Великим поэтом его никто не считает. В соперничестве с Маяковским он проиграл. Имажинизм тоже придумали чуть-чуть раньше англичане. А кто был первый имажинист в России? Может он, а может Мариенгоф. Есенин опять же глыба. Никто никогда не запоминает вторых и третьих номеров. Попробуйте назвать третьего покорителя Северного полюса или второго совершившего полет на самолете. Но в историю русской поэзии Вадим Габриэлевич попал. Пока люди будут интересоваться жизнью и творчеством Маяковского и Есенина, фамилия и стихи Шершеневича нет-нет, да и вынырнут из полузабвения. Ну и право на пару-тройку, а то и пятерку стихов в сборниках поэзии Серебряного века он за собой застолбил. Железно. Достойный результат по гамбургскому счету. Не отличный, но достойный.

Интересуясь модернистскими течениями в поэзии, я уже давно купил книгу Вадима Шершеневича «Стихотворения и поэмы» (Новая библиотека поэта: малая серия). Книга включает в себя 180 некоротких текстов; Шершеневич лично пронумеровывал их, вёл, так сказать, бухучёт, что говорит если не о трепетном, то о педантичном отношении автора к своим творениям. Стихи Шершеневича – это фейерверк метафор, но книгу я так и не дочитал, хотя принимался несколько раз: сначала добросовестно добрался до половины, потом возьмёшь, прочтёшь один-два опуса – да и бросишь. В чём причина отторжения? В переборе. Перебор этих самых метафор, когда их блеск тускнеет от частого (к месту, не к месту) пользования, перебор эгоцентризма. К тому же интонация Шершеневича вторична. Подозреваю, что он учился у Маяковского и, перещеголяв своего учителя метафорическим обилием, так и не обрёл своего лица. Форма сыграла с ним злую шутку. Когда его лирический герой кричит от боли, ему не веришь, ибо страдание это выражено вычурным, неестественным языком. Шершеневич, кажется, и сам чувствовал сие несоответствие. В опусе 148-ом бог говорит герою: «Не нужны, не нужны в раю мне праведники из оперетт»! Пытаясь отмежеваться от Маяковского и футуризма вообще, в котором он увяз по уши, Шершеневич становится одним из создателей и теоретиков русского имажинизма. У нас, мол, свой путь, мы сами с усами. Но смена платья не меняет сути. Только творчество, а не искусственная теоретическая подгонка, определяет степень самобытности художника. Возможно, как раз неуверенность в своих творческих силах толкнула поэта к теоретизированию. Впрочем, и тут вышло недоразумение. Как верно заметил Мандельштам, эти ребята (имажинисты) перепутали образ (имаж) с метафорой «и обогатили нашу литературу целым выводком ненужных растерзанных метафорических уподоблений».