Собрание сочинений в восьми томах. Том 8. Литературно-критические статьи. Публицистика. Речи. Письма

В восьмой том собрания сочинений вошли критические статьи, написанные Анатолем Франсом в годы работы ведущим литературным критиком парижской газеты «Время» («Le Temps»), где он вёл собственную рубрику «Литературная жизнь»; эссе из сборника «Латинский гений»; публицистика, речи, письма.

Жанры

Рейтинг LiveLib

4,2

6 оценок

5
50%
4
33%
3
17%
2
0%
1
0%

Ваша оценка

Прочитали 6Хотят прочитать 10

Рецензии

Nechitay
29 ноября 2018

Множество утерянных взглядов написанных с любовью. Когда к ним первый раз прикасаешься чувствуешь теплый восторг и спокойствие, будто наконец остановился на чем-то неизведанном для себя.
Иногда очень сложно найти подходящую тебе по настроению книгу; все что ты читаешь кажется не особо интересным, не вскрывающим реальную натуру писателей, притянутым больше ко взглядам и настроениям эпохи. Очень сложно разглядеть более глубокое, а не сиюминутное отношения автора.
У одних все слишком ярко - у других слишком тоскливо. Хочется взглянуть на настоящее, лаконично сложенное отношение человека к его любимым произведениям: не продиктованное чем-то внешним, его мнение созданное под впечатлением настроения, которое автор охотно готов передать, а читатель в свою очередь готов воспринять и принести чуть больше покоя в свою душу.
На самом деле, этого очень тяжело достичь и передать всю палитру своих мыслей, через такой непростой инструмент, как письмо.
Ведь литературные взгляды в минувшую эпоху порхали, подобно бесконечным бабочкам, над всем человечеством - они были тем, что заполняло людские умы, наполняя их бесчисленными отголосками слов.
Он говорит о простом языке без изысков, который привлекает своей непринужденностью и свободной игрой образов.
И все в его мире привлекает безумной красотой слов, кажется отзывчивым, нуждающимся в твоем понимании и доверии.
Взгляд на флобера очень сильно привлек мое внимание. Такие эпитеты, как “воитель”, “добродушный великан”, очень странно сходятся с моим образом Флобера, но этот человек видел его вживую… и быть может действительно тот был более отзывчивым по природе к другим людям, видя в них большее.
С другой стороны являются ли эти взгляды хоть сколько-то применимыми в век, когда все стоит не на идеалах, а на простых примитивных человеческих мнениях, растерзанных на отдельные фразы, разбитых скорее общественным недовольствым, чем реальным стремлением к совершенству и этим через-чур вычурным на сегодня понятием “аристократизм духа”. Что если это всего лишь иллюзии, которые забрели в старые древние головы и ничего по-настоящему не отражали, лишь без конца перебирая и превознося свое представления, не отражая нисколько жизни.
Что если Пушки всего лишь памятник за которым прячутся множество взглядов, отражающих совсем не лучшие, что если все эти попытки пустая трата времени безнадёжно потерянного, разбитого более практичным веком, меньше верующим, но отчаянно желающим найти собственное место, яростно сражаясь со всем устаревшим, теряя много хорошего, приобретая, упрощая много плохого.
Жизнь в этом плане становится для меня чем-то совершенно непонятным - тем, что я не чувствую, тем от чего я хочу убежать, быть может подобно Мериме. Я не ощущаю ее реального отражения в себе. Я лишь не хочу об ней вспоминать, желая просто в чем-то утонуть, не сознавая себя.
Впечатления от него очень противоречивые. Все же он с некой опаской смотрит на грядущее поколение литературы, которое в своих попытках пробиться, сквозь толщу уже затвердевших школ, ищет новое, не всегда красивое разумное, опираясь уже больше на массовые взгляды. Отчаянно кажется этот писатель хочет сохранить особенное теплое впечатление от его любимого искусства.
Есть чувство неопределенности в этом. В первую очередь его взгляд понятен тем, кто считает, что критика не обязательно должна быть негативной, а может говорить о положительных сторонах вполне откровенно.
Здесь есть самые различные произведения начиная от современной ему критики и заканчивая древне-китайскими национальными сказками. Я бы не сказал, что само описание слишком особенно или оригинально - наоборот она притягивает своей полной непредвзятостью и естественностью.
Книга содержит множество примеров различных взглядов в том числе и в стихотворной форме. Множество из них о любви, но из его уст это именно любовь к литературе. Иногда она грустная хватающая за живое: многие моральные устои прошло в виде сказок про целомудренных дев, предпочитающих смерть греху… иногда это дань уважения этой самой смерти, все еще любящей, но уже прощающейся… Все они исключительно плоды литературы и в них нет даже намека на реальности, все сплошь одно бесконечное воображение сотканное в дружелюбный нежный стиль.
Моменты обычному человеку показавшимися банальными - всех их он особенно бережно держит в руках, ворочает, как любимые детали своей огромной коллекции.
Он говорит о французах, как не умеющей ненавидеть нации, а о войнах только во славу страны и короля, а не против кого-то…
Когда он говорит о Флобере он называет его гигантом, хоть у того и был средний рост… Метафора? указывающая на его природный кричащий гений? Но нет это кажется больше ближе к Бальзаку, а Флоберовские рассуждения ближе к тишине… они кажутся более беззвучным, отражением одиночества. Зачем указывать на их необычность, когда та скорее лишь отражение внутренних противоречий. Но уже в следующем абзаце Флобер представлен разорванной куклой и все встает на свои места. Он говорит о том, что у него словно не было общего понимания или план. Не соглашается с тем, что художник должен быть отдален от жизни. И это действительно странно. Даже Томас Вульф, который любил афк райтинг, в конечном итоге признал, что возвращение к людям в последней книге очень было важно для него. Да и странная эта идея отдаления, путем творческих чувств. Толстой также под конец жизни бежал с какой-то одержимой идеей ворваться в народ. Но сам автор не вскрывает этого лишь обращает наше внимание.
Также он подкидывает вопрос о страстности или объективности, сталкивая взгляды разных школ, воскрешая начала общих принципов, представлений.
К кому действительно видна его неприязнь, так это к Эмилю Золе. Есть в нем какое-то упорное желание того, что произведение внутренне должно нести в себе нечто положительное.
Здесь есть и христианская любовь… в стихах Поля Верлена. Теплая, благозвучная, безумная… грехи и мучения за них.
Искренняя любовь к Флоберу сменяется жесткой неприязнью к Золя.
Обращая свое внимание к Мопассану, он подмечает его замечание про то что”... того, что было, уже нет и никогда больше не будет.” И тут же добавляет:”Это и делает прошлое столь пленительным”. Особенно пленительно читать старую критику на те взгляды, которые ты знаешь, получили свое продолжение и в настоящем.
В его работах чувствуется некоторая печальная симпатия сенсуализму, большая вера в разум, чем в приходящая ему на смену мода все сводить к инстинкту.
Особое внимание он уделяет привлекательным дамам, стоящим на поверхности общества, - они для него произведения искусства сами по себе. Когда он о них рассказывает видно, что его внимание плотно сосредоточено на каждой детали их одежды или характера. Но приговор им печален:
“Не опирайтесь о тростник, сгибаемый ветром, и не доверяйтесь ему, ибо всякая плоть подобна траве, и цвет ее вянет, как полевой цветок”.
Странно но эта сказка… и сказка, которая иногда тянется к народу… именно в этом она звучит фальшиво, как и остальные сказки… она тут же теряет собственное очарование, потому что это причудливая мелодия восхваления народа, в руках поэтов все же кажется через чур лживое… привязанной к их эмоциям… и скорее даже неприятной. Вера в дьяволов святое - предается как основная утрированная идея. Да и зачем… ведь эти идея давно преобразились и продолжают свое развитие… Чтобы помнить в чем суть… в чем оригинал… но как доказать, что именно это оригинал?
Диалог одной из самых прекрасных его сказок звучит как серия из саузпарка…
[Самая прекрасная сказка этой греко-латинской серии называется «Возвращение сеньора». Покуда сеньор воевал в Святой Земле, три брата, сильные, как быки, самовластно водворились у него в доме, и у его жены и сына не нашлось ни родственников, ни друзей, которые защитили бы их от обидчиков. Это история Одиссея, Пенелопы и женихов.
Новый Одиссей, подобно древнему, возвращается в свой дом одетый в лохмотья, словно нищий, и никто его не узнает. Он избавляет верную супругу от женихов. Один миг — и все три брата повержены наземь, всех трех он зарезал, словно кабанов. Затем сеньор поклонился жене и сказал ей:
— Сударыня, вы видите, как я поработал. Что же вы мне дадите в уплату?
— Я тебе отдам половину всего моего добра, нищий.
— Сударыня, этого мало. Вы должны стать моей женой.
— Нет, нищий! Я никогда не стану твоей женой.
— Сударыня, вы видите, как я поработал. Только молвите еще раз «нет», и я вас зарежу точно так же, вас и вашего ребенка.
— На все воля божья! Нет! Я отказала тем трем женихам и тебе отказываю. Что же — зарежь нас, меня и моего сына!
— Сударыня, я взял бы на себя тяжкий грех, ведь вы моя жена и этот ребенок — мой сын.
— Нищий, если я твоя жена, если этот ребенок твой сын — докажи, что ты говоришь правду!
— Жена, вот половина моего брачного договора. Покажи твою половину. (При расставании они разрезали брачный договор пополам.)
— Верно! Ты — мой муж.
Тут сеньор заключил в свои объятия жену и сына. Все трое сели за стол и поужинали на славу.]
Т.е. стыдно называть это чем-то определенным, когда простая форма сейчас полностью покоится на сарказме… потому что быть может на сарказме все выглядит прочнее, когда ты относишься к этому несерьезно - тебе проще это сознавать. Но многие люди коллекционеровали эти утраченные народные представления. Т.е. эти первичные взгляды, которые дали рост воображения человеческой мысли и исходят из далекой-далекой Одиссеи - они сейчас выглядят совсем уж исчерпавшими себя.
Для меня вобще слово эпос не ассоциируется с народной сказкой - они все звучат ужасно на современный манер и абсолютно не могу себя заставить найти в них ни капли красоты, хотя на секунду нужно признать могут захватить, потому что и здесь есть нечто забытое. Однако же рассматривая это все кажется, что быть может быть люди утратили какой-то выход собственной чувствительности во всех этих простых формах, звучащих с особенным ударением чувства, как при начальных попытках человека научиться писать.
Так в чем же собственно разница… народные сказки - это простые формы, и популярность сейчас обретают именно простые формы, но сложенные чрезвычайно красочно, эффектно, креативно… пожалуй утратившие надежду словить какую-то оригинальность.
Он говорит что испытывает настоящее удовольствие от чтения древних преданий, при чем изменения и улучшения самого текста на современный манер или же ученая его обработка вызывают в нем жгучее негодование.
Само представления о народе всегда кажется чем-то бесконечно дальним, чем-то теплым, чем-то дышащим очагом и природой, волностью и вздохом свободы… в этом есть нечто странное… словно эти поэты уже принесли ему эту свободу в своем воображении, и не знают, как дать ему большее.
“...сюжет принадлежит не тому, кто его впервые нашел, а тому, кто крепко запечатлел его в памяти людей.”
Иногда кажется, что красота устаревших предметов вновь приобретает смысл, становится более новой изысканной, когда ты встречаешь взгляд близкий к своему, к сожалению могу сказать, что этого здесь нет… хоть я и получил настоящее удовольствия от определенных отрывков и искренних слов автора полной сладости, такой какой я слышал у Цвейга я не ощутил.
Дело в форме… ведь это просто сборник… из множества, огромного множества осколков мыслей - каждый из них мини этюд, но вместе и разумеется это проблема всех сборников - они не общая картина, так как чувства, пускай даже оно одно и тоже менялось на протяжении многих лет, переходя от предмета к предмету, росло вместе с писателем, и лишь легким дуновением обстоятельств его относило в сторону.
Во все облике писателя есть нечто вытянутое, отталкивающее - это стремление выглядит видоизмененным.
“...мысль ценна лишь по своей форме и что придавать новую форму старой мысли — это и есть вся задача искусства и единственное возможное для человечества творчество.”
Кажется ему доставляет удовольствия уличать плагиат… при этом он отчетливо понимает, что взгляды строятся один над другим. Это огромная последовательная человеческая пирамида. Обезьяна не придумала теорию относительности взяв в руки лишь камень.
Красивая оригинальная упаковка с эффектным штампом писателя в виде бантика. - об этом толкует Франс, а все взгляды были в той или иной форме уже объяснены.
Первоначальное восхищение сменяется спокойным вниманием. Это не полностью собранный в единое взгляд - это его разбросанные осколки, не самые вкусные, но очень обширные.
И это испаряет всю красоту, разбивает ее на бесчисленное множество образов не соединенных эмоциями. В какие-то моменты он впадает в бесконечное перечисление.
Как интересный оригинальный взгляд он безусловно заслуживает своей доли внимания.
Читать далее
14 понравилось
0
461