Клингзор

Много одиночества я уже вкусил. Теперь я почувствовал, что есть более глубокое одиночество и что оно неизбежно.

Вы же, наверняка, не считаете всех двуногих, которых встречаете на улице, людьми только потому, что они ходят прямо и вынашивают своих детенышей девять месяцев? Вы же видите, что многие из них - рыбы или овцы, черти или ежи, многие - муравьи, многие - пчелы! Так вот, в каждом из них заложены возможности очеловечивания, но принадлежат ему эти возможности только тогда, когда он о них догадается, когда частично даже их осознает.

Я смотрел на картину, висевшую на окне и совсем погасшую, но я видел глаза еще пылающими. Это был взгляд Демиана. Или тот, что был внутри у меня. Тот, что все знал.

я был взрослый человек и все же совершенно беспомощен и без каких-либо целей.

Я страшился долгого одиночества, боялся всяких приступов нежности, стыдливости, искренности, к которым всегда чувствовал склонность, боялся нежно-любовных мыслей, так часто у меня появлявшихся.

знаю, некоторые не поверят, что ребёнок неполных одиннадцати лет способен на такие чувства. не этим людям рассказываю я свою историю. я рассказываю ее тем, кто знает человека лучше. научившись превращать часть своих чувств в мысли, взрослый замечает отсутствие этих мыслей у ребёнка и полагает, что ничего и не пережито. а у меня редко в жизни бывали такие глубокие переживания и страдания, как тогда.

Странным, не очень красивым способом, сидя в кабачках и бахвалясь, вел я спор с миром, такова была моя форма протеста.

Он чувствовал: теперь он снова стоит перед какой–то задачей, перед какой–то судьбой, а весь предшествующий страх, все попытки бегства, весь хмель, весь угар были лишь страхом перед этой его задачей и бегством от нее.

С этого часа я всегда буду во власти дурного, всегда должен буду делить тайны со злыми, зависеть от них, слушаться их, быть таким, как они. 

Прежде я жил в светлом и чистом мире, был своего рода Авелем, а теперь я глубоко увяз в «другом», низко пал, но так уж виноват в этом, в сущности, не был!