Жизнь насекомых

- Я сейчас понял, - сказал он, - что мы на самом деле
никакие не мотыльки. И не...
- Вряд ли тебе стоит пытаться выразить это в словах, -
сказал Дима. - И потом, ведь ничего вокруг тебя не изменилось от
того, что ты что-то понял. Мир остался прежним. Мотыльки летят к
свету, мухи - к говну, и все это в полной тьме. Но ты - ты
теперь будешь другим. И ты никогда не забудешь, кто ты на самом
деле, верно?
- Конечно, - ответил Митя. - Вот только одного я не могу
понять. Я стал светлячком только что, или на самом деле был им
всегда?

Митя зажмурился, и неожиданно увидел ясный голубой свет -
словно он не закрыл глаза, а, наоборот, закрыты они были раньше,
и вдруг, открывшись от страха, впервые заметили что-то такое,
что находилось перед ними всегда и было настолько ближе всего
остального, что делалось из-за этого невидимым. И одновременно в
его голове пронеслось мгновенное воспоминание о давно прошедшем
дне, когда он тащился по серому ноябрьскому парку, над
которым летели с севера низкие свинцовые облака. Он шел и думал
о том, что еще несколько дней такой погоды, и небо опустится
настолько, что будет, как грузовик с пьяным шофером, давить
прохожих, а потом поднял глаза и увидел в облаках просвет,
в котором мелькнули другие облака, высокие и белые, а еще выше -
небо, такое же, как летом, до того синее и чистое, что сразу
стало ясно - с ним, небом, никогда и никаких превращений не
происходит, и какие бы отвратительные тучи не слетались на
праздники в Москву, высоко над ними всегда сияет эта чистая
неизменная синева.
И было большой неожиданностью увидеть в самом себе
нечто похожее, так же мало затрагиваемое происходящим вокруг,
как одинаковое в любое время года небо - ползущими над землей
тучами.
"Весь вопрос в том, - подумал Митя, - откуда смотришь.
Если, например, крепко стоять двумя ногами на земле... Стоп. А
кто, собственно, смотрит?"

Может быть, эти звуки производил
ветер, но Митя был уверен, что мышь по-прежнему ждет его у
входа. "Вот так, - подумал он. - Как только понимаешь, что
живешь в полной темноте, из нее немедленно появляются летучие
мыши..."
Вдруг у Мити мелькнула слабая надежда.
"А чего она может бояться?" - подумал он.
Первым, что пришло ему в голову, был летучий кот. Закрыв
глаза, Митя попытался представить себе, что это такое. Летучий
кот оказался сидящим на задних лапах существом с большими
мохнатыми крыльями и хвостом с чем-то вроде мухобойки на конце,
как рисуют у древних крылатых ящеров; больше всего он почему-то
напоминал сфинкса с швейной машинки "Зингер". Старательно
представив все подробности, Митя тихо засвистел, и в расщелину
сразу свесилась перевернутая морда, глаза которой, как
показалось Мите, были недоверчиво выпучены. Митя засвистел
громче, и представил себе, как летучий кот раскрывает пасть и
прыгает вперед. Морда в расщелине исчезла, и Митя услышал быстро
удаляющееся хлопанье крыльев.

Луна ушла за край облака, и каменистая равнина, над которой
они летели, показалась ему крайне мрачной. Далеко за ее
границей горели огни нескольких прибрежных поселений, похожие на
звезды с какого-то другого неба. Митя еще раз посмотрел в темную
пустоту впереди и почувствовал внезапный страх и желание
развернуться и полететь вниз.
- Слушай, - сказал он молча летящему рядом Диме, - а куда
мы сейчас направляемся? Огней ведь уже нет.
- Как это нет, - сказал Дима, - если мы к ним летим.
- Какой смысл к ним лететь, если их нет? Давай вернемся.
- Тогда нас тоже не будет. Тех нас, которые к ним полетели.
- Может, эти огни просто были не настоящие, - сказал Митя.
- Может быть, - сказал Дима, - а может, мы были не
настоящие.

- О чем ты столько времени думаешь? - спросил Дима.
- Все о том же, - сказал Митя. - О том, что со мной происходит.
- Ты сейчас едешь по морю на катере и смотришь на берег.
- Нет, - сказал Митя, - не прямо сейчас, а вообще в жизни.
Никогда не замечал такой странности? Кому-нибудь другому очень
просто рассказать, как надо жить и что делать. Я бы любому все
объяснил. И даже показал бы, к каким огням лететь и как. А если
то же самое надо сделать самому, сидишь на месте или летишь
точно в другую сторону.
- Не понимаю, - сказал Дима, - какие сложности. Вон, видишь,
сколько их горит. Выбрал любой и лети, пока сил хватит.
- В том-то и дело, - сказал Митя, - что лично во мне
выбирают сразу двое. И я даже не могу отделить их друг от друга.
Не знаю, кто настоящий, и не знаю, когда один сменит другого.
Потому что оба вроде бы намерены двигаться к свету, только по
разным маршрутам. А делать они предлагают совершенно
противоположное.
- Кому предлагают?
- Мне.
- Ага, - сказал Дима, - значит, в тебе уже трое?
- Как трое?
- Первый, второй, и тот, кому они предлагают.
- Ты цепляешься к словам. Я могу по-другому сказать. Когда
я пытаюсь принять решение, я все время натыкаюсь в себе на
кого-то, кто принял прямо противоположное, и именно этот кто-то
потом все и делает.
- А ты?
- А что я? Когда он появляется, я им и становлюсь.
- Так значит, это ты и есть?
- Но я ведь хотел делать прямо противоположное.
Митя надолго замолчал.
- Эти двое как бы делят мое время, - заговорил он опять.
- Один - это настоящий я, окончательный, тот, кого я считаю
самим собой. Тот, кто хочет лететь к свету. А второй - это
временный я, существующий только секунду. Он тоже, в общем,
собирается лететь к свету, но перед этим ему необходим короткий
и последний отрезок тьмы. Как бы проститься. Кинуть последний
взгляд. И что странно, у того меня, который хочет лететь к
свету, есть вся жизнь, потому что он и есть я, а у того, кто
хочет лететь к тьме - только одна секунда, и все равно...
- И все равно ты постоянно замечаешь, что летишь во тьму.
- Да.
- И тебя это удивляет?
- Очень.

Мне вдруг стало противно от мысли, что я сижу в этой маленькой заплеванной каморке, где пахнет помойкой, противно от того, что я только что пил из грязного стакана портвейн, от того, что вся огромная страна, где я живу, – это много-много таких маленьких заплеванных каморок, где воняет помойкой и только что кончили пить портвейн, а самое главное – обидно от того, что именно в этих вонючих чуланчиках и горят те бесчисленные разноцветные огни, от которых у меня по вечерам захватывает дух, когда судьба проносит меня мимо какого-нибудь высоко расположенного над вечерней столицей окна.