Апофеоз беспочвенности

Шестов с самого начала книги берёт мощный «замах» -«..вся моя задача состояла именно в том, чтоб раз навсегда избавиться от всякого рода начал и концов, с таким непонятным упорством навязываемых нам всевозможными основателями великих и не великих философских систем». Далее автор более-менее успешно машет этим «замахом» и под конец всё-таки как-то сдувается (но это уже простительно -в принципе, мало кому удавалось сделать целиком шедевральным (или хорошим) всё произведение).
Другое дело, что да, для публики того времени брошюрка эта произвела желаемый (для автора) эффект –ведь он явно хотел (думаю) одновременно и красиво выпендриться (не только мол, Ницше, но и мы, мол могём кое-что), но и красиво стать звездой-властителем дум (впрочем, ненадолго, но тем не менее) творческо-гуманитарной тусовки.
Далее, как обычно –разберем коротко несколько его цитат и мыслят.
-«Вот что значит быть любимым и иметь учеников! Даже умереть спокойно не дадут… Самая лучшая смерть это та, которая почитается самой худшей: когда никого нет при человеке – умереть далеко на чужбине, в больнице, что называется, как собака под забором», -и Шестов действительно умер «на чужбине» -в Парижской клинике, но, боюсь не «как собака под забором», но хоть наполовину, как хотел).
-«мы, в конце концов, принуждены сказать себе, что все, что угодно, может произойти из всего, чего угодно… Отсюда вывод: философия должна бросить попытки отыскания veritates æternæ [«вечной истины» (лат.)]. Ее задача научить человека жить в неизвестности – того человека, который больше всего боится неизвестности и прячется от нее за разными догматами. Короче: задача философии не успокаивать, а смущать людей». -Вот оно, прям практически начало экзистенциализма, который появится, как новое философское явление позднее, так что не зря все-таки экзистенциалисты признавали Шестова одним из своих отцов-основателей.
Что мне не очень понравилось в книге? -Лев Исаакович всё-таки лукавит –он одновременно пытается бунтовать против логики, упорядоченности, здравого смысла и тп. и в то же время «разоблачает» Достоевского и Ницше в том, что «Они притворялись душевно здоровыми, хотя были душевно больными». –Неужели? А о чем тогда было Ваше только что разобранное произведение? «Радикал» перестарался в своей радикальности –пропагандируя «революцию» он апеллирует к «здоровой» правильности.
Степень парлептипности 0,19. Степень густоты (крови) 0,11.

Философия не должна успокаивать людей догмами, а тревожить их и готовить к жизни, полной неопределенности. Или словами автора «Задача философии не успокаивать, а смущать людей». Такова основная идея «Апофеоза беспочвенности» Льва Шестова и литературная попытка раскрыть такое видение.

Произведение поражает своей захватывающей языковой мощью и одновременно, характеризуются парадоксами и провокациями. Шестов показывает системное мышление в замкнутых философских и идеологических структурах, как застывшие образования культурного угнетения и разоблачает логические выводы, как покорно замаскированные попытки интеллектуального порабощения. Автор особенно полемизирует против систематической, т. е. академической философии. Критикует ее ритуалы. Комментарий к комментарию комментария Канта никому не нужен. Как и Кант сам, Шестов считает, что-либо читаешь оригинал, либо изобретаешь свою собственную философию. Тогда научный мир был бы избавлен от обилия сносок и цитат, которые некоторые могут посчитать доказательством научной строгости.

Время от времени Шестов ищет ответы у русских писателей и в их литературных произведениях, чтобы выступить против всеобщности метафизики. Тургенев, Толстой, Достоевский, Чехов, Пушкин, Лермонтов и Гоголь. Но в небольших, а то и вовсе коротких главах он редко доводит свое суждение до логического конца, без каких-либо кульминационных реплик, чтобы перейти к новой теме. Мысли носят утвердительный, а не аргументативный характер, что делает их скорее не философскими, а антифилософскими, где утверждения заменяют рассуждения.

С моей точки зрения, человека далекого от философии «Апофеоз беспочвенности» — это фрагменты отчаявшейся души Льва Шестова. Философия / Антифилософия, состоящая из осколков, обломков, фрагментов. Его критику обоснований, аргументов и логики можно было бы воспринимать всерьез только в том случае, если бы она сама была обоснованной, аргументированной и логичной. Таким образом, лично для меня, «Апофеоз беспочвенности» явился болтливым монологом, но, безусловно, с интересными высказываниями.

«Ложь в области отвлеченных понятий чрезвычайно трудно отличить от истины»

«Гений – жалкий и слепой маньяк, которому прощаются все его странности ввиду приносимой пользы»

«Обыкновенно мудрость идет сама по себе, а общество само по себе»

«На человека обыкновенно гораздо более действует последовательность в интонации, чем последовательность в мыслях»

«Испытывать чувство радости или печали, торжества или отчаяния, скуки или веселья и т.п., не имея к тому достаточных оснований, есть верный признак душевной болезни»

С этим не поспоришь.

Шестов своей книгой служит голосом ребенка, кричащего, что разум "голый". Блестяще, почти в постмодернистском дискурсе, разоблачает всякие общепризнанные философские системы, бессильные дать ответы на основополагающие вопросы жизни. Для меня важны были мысли Шестова о созидающей роли условности в человеческой культуре. Но тут же он своей книгой срывает с нее всяческие одежды. Нагота - новая мода? Не думаю, что это конечный ответ Шестова. Вначале книги у него проскальзывают мысли о "великой жизненной тайне". Но основной посыл все же раздеть, выбить почву из под ног, все подвергнуть сомнению. Для 1905 года, когда все жили в "измах", это был скандал.

Книга - собрание 168 коротких эссе от нескольких предложений до нескольких страничек. Это и философский труд о человеке и литературная критика. "Литература и жизнь - не одно и то же", - рассуждает он. В книге много оригинальных мыслей, из нее можно узнать о Толстом, Достоевском, Тургеневе, Чехове, Ницше, о других, о себе. В чем-то согласиться, в чем-то нет. Книга не устарела. Мысли Шестова продолжают оставаться искрами, способными разжечь мировоззренческие поиски.

Автор этой книги - великий мистик и фаталист.

Шестов воевал со всеми мировоззрениями, видя в них тюрьму для духа и свободной, не скованной "системой" мысли. Выводы, к которым он приходит, зачастую парадоксальны. Иногда он впадает в крайности, предлагая полностью отвергнуть мораль, прославляя хаос, болезни и тьму, а также всевозможные человеческие пороки. Впрочем, поставить знак равенства между Шестовым и де Садом никак нельзя. Шестов дразнит читателя, возмущает его, высказывая сомнение и скепсис для того, чтобы выбить у него из-под ног почву привычных аксиом и предположений. И делается это вовсе не из-за соображений нигилизма - доказать, что Бога нет, - а наоборот, для того, чтобы человек больше полагался на случай, был любопытен и верил жизни.

Кроме того, чего у автора не отнять, так это того, что он тонкий психолог. В одном из отрывков - а Шестов пишет, как Розанов: в форме небольших записочек, на первый взгляд, не связанных друг с другом, - он раскусил меня и мой характер с его проблемами, включающими определенные жизненные ситуации, с интуицией ясновидящего, как будто бы знал меня лично. Это и есть психология высшей пробы - основанная на собственном печальном опыте и знании закономерностей жизни.

Эти закономерность, впрочем, Шестов не жалует, стремясь к полной свободе и везде ища исключений. И это, как ни крути, очень оптимистичный взгляд на жизнь и на все, что происходит с человеком.

«Мне случалось присутствовать при встрече двух мудрецов и друзей: Бердяева и Шестова. Это было весьма трогательное зрелище: оба старца говорили друг другу «ты». Что-то мальчишеское проглядывало, когда они произносили такое необычное слово. Робко, целомудренно, неуверенно звучало это их, вероятно, последнее живое «ты».
— Почему ты не пошлешь в «Современные записки»? — заботливо осведомлялся Бердяев.
— Они уже раз меня напечатали,— объяснял, оправдывая журнал, Шестов.
Высокий, сухой, сутулый, в сюртуке, с козлиной седой бородкой, он походил на фельдшера из уезда, которому «старожилы» больше доверяют, чем врачу.
— А вы почему не пошлете в «Современные записки»? — любопытствовал я.
— Мне не надо, — снисходительно отвечал Бердяев.— Впрочем, я иногда им даю.
<…>
Расшалившись, старцы начинали шутить; Шестов рассказывал старинный анекдот, а Бердяев рассеянно и светло улыбался...»

Опять же мемуары Яновского, как и в случае с Симоной Вейль; никогда до того я, кажется, о Льве Шестове не слышала. В «Елисейских полях» он был одним из немногих, кого автор охарактеризовал только положительно, как человека чистого, никому, вероятно, не сделавшего гадости и не испытавшего даже соблазна к этому. Пройти мимо такой характеристики я не могла, да и отсутствие широкого круга читателей, как при жизни Шестова, так и теперь, как и во всех подобных случаях, меня расположило. Ну, и Бердяев, конечно: скажи мне, кто твой друг…

Каково же было мое удивление, когда на первых же строках, уже в «Предисловии», после «мирных» вполне характеристик Яновского, я наткнулась на… пожалуй, да, - бунтаря. Не то что бы до Шестова в философии не было бунтарей, конечно, нет! но при дилетантском и бессистемном, как у меня, к ней подходе, когда за философские работы хватаешься почти случайно, «Апофеоз беспочвенности» будет, весьма вероятно, открытием. Лев Исаакович явился сторонником бессистемного, опять же, изложения мыслей и противником «общей идеи»: содержание представляет собой набор пронумерованных главок небольшого размера, порой в один-два абзаца; причем соседние главки тематически друг от друга бывают весьма и весьма обособлены. Исходя из этого, вы заранее и верно можете предположить, что чтение выходит сравнительно простым и занимательным.

Ее задача научить человека жить в неизвестности – того человека, который больше всего боится неизвестности и прячется от нее за разными догматами. Короче: задача философии не успокаивать, а смущать людей.

Потому своего читателя Шестов представляет в образе человека, который, как в песне Владимира Семеновича Высоцкого, может свернуть и обрыв обогнуть, но выбирает трудный путь; боящихся головокружений равнинных умов Шестов советует не брать с собой в горы, оставив им «убитое и утоптанное поле современной мысли». Удался вполне, на мой взгляд, у Льва Исааковича «Опыт адогматического мышления» (подзаголовок работы): меня он, признаться, частенько «смущал», размышляя о творчестве и науке, Боге и религии, человеке и обществе… и еще о многом-многом другом. Сомнение вообще, по мнению автора, должно стать движущей, творческой силой; не пристало сильному духу привыкать к «прочности и устоям», а нужно ему отрываться и «уходить ввысь, вдаль», отсюда – «беспочвенность». Шестов мотивирует читателя отринуть «системы» авторитетов мысли, не пытаться «строить свою жизнь по Шопенгауэру, Гегелю, Толстому, Шиллеру или Достоевскому»: «Их можно и должно читать – но жить надо своим умом».

Полезный для всех нас, книжных червей, совет, не правда ли? Для нас же и «бонус» - рассуждения философа о некоторых писателях: Шестов не единожды и довольно обстоятельно упоминает Лермонтова, Пушкина, Гоголя, Тургенева, Чехова, Толстого, Достоевского и Шекспира. А я тем сильней прониклась преданиями старины глубокой, чем дольше безрезультатно пыталась отыскать на имеющемся у меня издании дату его появления в типографии дореволюционной еще, по всей видимости, России: отсутствовали бесовская приставка (только «беЗ») и переводы встречающихся латинских, французских и немецких фраз; зато – обилие «ятей» и иже с ними.

Обращаюсь к вам, Лев Исаакович.
Прочитал вашу книгу, очень любопытная вещь. Получил массу самых разнообразных эмоций. Уж вы постарались, чтобы читатель провел пару вечеров, распутывая красиво сплетенные слова, чтобы он с трудом удерживался от искушения разобрать всю книгу на цитаты, чтобы за вашей критикой всего существующего не пропустил парадоксов мышления, добавленных вами только затем, чтобы сбить с ног доверчивого простака.
Вот вы осуждаете все существующие в виде общепринятых догм общественные нормы. Браните логику и разум в целом. Обвиняете в негибкости мышления позитивистов и рационалистов. А уж как от вас метафизикам достается!
Но, позвольте, Лев Исаакович, откуда же при этом такой профессорский тон абсолютно правого человека? Если вы утверждаете, что любое познание имеет смысл только в индивидуальном порядке и с обязательным выходом за рамки логики, то как вы можете делать обобщения? Вы предлагаете отказаться от всех существующих теорий и при этом не даете читателю ничего нового, за что он мог бы зацепиться. Летать человек не умеет, а гравитация существует, как бы вы этому факту не противились. Тем не менее вы считаете своим долгом лишить человека твердой опоры.
Не является ли в таком случае ваш апофеоз беспочвенности выбиванием табуретки из под ног человека с петлей на шее?

«Нужно взрыть убитое и утоптанное поле современной мысли. Потому во всем, на каждом шагу, при случае и без всякого случая, основательно и неосновательно следует осмеивать наиболее принятые суждения и высказывать парадоксы» – заявляет автор в начале книги, и упорно этим занимается всю оставшуюся книгу. Книга состоит из кратких и разрозненных глав, в которых говорится обо всем понемногу. Тут можно найти разбор литературы отечественных классиков, но главными конечно же остаются суждения о морали, принципах, мировоззрении и всяком таком.
Книга наверняка заинтересует простых читателей – благодаря смелости мысли автора, частым разговорам о литературе, простому языку, а также своей афористичности. Ведь всегда интереснее прочитать смелую главу-высказывание на полстраницы, чем сотню страниц наблюдать за мучительным синтезом.
В книге лежит очень интересная идея – надо забыть о твердой почве под ногами, освободиться от всяческих законов – морали, логики, а когда ты потеряешь почву под ногами и начнешь падать – возможно, у тебя вырастут крылья. Если ты хочешь создавать – тебе надо забыть об ориентирах и выйти в чистое поле, где нет ни спутников, ни врагов, а есть только горизонты. Но если ты зацепишься за один из культурных слоев, которыми тебя щедро облепила нынешняя цивилизация, ты никогда не сможешь вылезти на свежий воздух, ты так и останешься топтать убитое и утоптанное поле современной мысли.

Читать эту книгу подряд от корки до корки смысла не имеет. Здесь небольшие нумерованные заметки. Их лучше читать как стихи - под настроение. 2 минуты чтения и "пошел дальше". Какого-то последовательного изложения тут нет. Этим книга напоминает Дао дэ цзин - там не то, чтобы главы, а чжаны, которые практически независимы друг от друга, их можно читать в любом порядке. Пришла автору мысль в голову, он и записал. Часто говорит о насущных темах размышляющих людей по-свойски, без намека на научность, смеется, подтрунивает, иронизирует, перекатывает с одной стороны на другую. Дескать, что там ваши размышления - суета сует! Как пел Высоцкий - он над нами издевается! Множество русских литературных и философских имен: Пушкин, Лермонтов, Толстой, Тургенев, Достоевский, Чехов, Бердяев, Соловьев, а также Ницше, Шопенгауэр. Часто апеллирует к здравому смыслу и жесткой реальности - у него не "расплывешься по древу". Быстро возвращает в реальность. "Ругает" метафизиков, хотя не очень понятно, кого он имеет в виду под метафизиками. Много ли здесь мудрости? Я бы не сказал. На мудрость автор не претендует. Только на здравый смысл и определенность человеческую скромность. Но, с другой стороны, и авторитетов для него не существует. Мудрость здесь в том, чтобы не относиться к своим размышлениям слишком серьезно. Написано оригинально, живо, легко, демократично, весело, без напряжения как для автора, так и для читателя. Интересно!

Я не помню, как я узнал о Льве Шестове. Помню, это было пару лет назад. Вполне вероятно, что о нём говорил Пётр Рябов в какой-нибудь своей лекции. Как бы то ни было Шестов попал в мою культурную программу. Знакомство прошло удачно. Шестов пишет изумительно, ярко, афористично. Вроде бы философия, но настолько литературная, что зачитаешься.
Шестов даёт своеобразный дисклеймер в предисловии, говоря, что за подобный стиль изложения его будут ругать. Мол, в среде русских философов принято последовательно и логично доказывать свою точку зрения. Здесь же — набор афоризмов, скачущих в казалось бы хаотичной последовательности, по мере появления в голове автора.
Я думаю, практически каждый афоризм можно развить по крайней мере до самостоятельной главы, но тогда бы мы получили не краткую выжимку «Апофеоз беспочвенности», а своеобразную «Войну и мир».
Впрочем, кое-где как раз хотелось продолжения. Однако, это самое продолжение мы можем сделать уже самостоятельно. «Рассуждай!», как бы подсказывает автор.

В творческом беспорядке сложно собраться с мыслями, но приятно в них утопать.
Чтение «Апофеоза» наталкивает на мысли о влиянии, испытанном и оказанном. Я не мог избавиться от мысли, что у Шестова проскальзывают идеи Спинозы, что в каком-то месте отчетливо слышится будущий Выготский, а его понимание Достоевского и особенно «первое и существенное условие жизни – это беззаконие. <...> Беззаконие – творческая деятельность.©» - это абсолютно точно зародыш «бунтующего человека» Альбера Камю. Отдельное внимание привлекла полемика Льва Шестова со Львом Толстым. Шестов крайне уважает и любит Толстого. Признает его величайшим художником, отмечает переход всей мировой литературы к реализму, вслед за Толстым (правда само отношение к реализму у Шестова не однозначно). При этом явно не принимает философский путь Толстого: недеяние, анархизм, понимание Евангелия. Вырисовывается примерно такая позиция Шестова по Толстому: Толстой гений и величайший художник, который на старости лет сошел с ума, стал солипсистом и анархистом. Очень странно, что здесь закончилась гибкость и широта мышления Шестова. В отношении позиции, кстати, «Апофеоз» несколько лихорадит. У автора явно есть противоречия. Динамика мысли. Одновременно восхваление Ницше за разрушение морали и порицание Толстого за это же. Одновременно критика института школы и законов, призыв «думать своим умом», и непринятие анархии и солипсизма (упоминаются именно в негативном ключе, почти как ругательства). Пожалуй, за этой динамикой и интересно следить. В этом и есть апофеоз беспочвенности.
О чем всё-таки эта книга? Да ни о чём. Это просто интересная беседа с умным, думающим человеком.