Петербургские трущобы. Том 1

"... известно, что ни одно самолюбие не способно расширяться до таких безобразно громадных, невыносимых размеров, как самолюбие холопа, пробивающегося из своей колеи в денежное барство..."

...примирить человека с совестью его — это, брат мой, великое есть дело христианское.

У него в детстве не было детства, не было того, что мы привыкли обыкновенно понимать и называть детством. Оттого и в юные годы у него не было юности. У него не было детства, говорим мы, и оттого никогда впоследствии не было зрелости.

Сведения его об отечестве простирались, впрочем, настолько, что он знал, что существует страна, которая называется Россия, населенная мужиками.

На душе молодого человека было теперь тихо, светло, но бесконечно грустно. Чувство, похожее на это, бывает иногда разлито в самой природе в последние ясные дни глубокой осени.

Госпожа Шиммельпфениг бегала по комнатам, вздыхала и плакала, плакала и грызла носовой платок; но, вдруг опомнившись, что последнее вовсе не экономно, принялась потрошить свои косицы.

Если мы чувствуем себя перед кем-либо виноватыми и, вместо того чтобы сразу, скорее покончить дело, медлим личным свиданием, личным объяснением, то чем более будет проходить время, тем тяжелее начнёт представляться минута этого свидания, которую мы наконец внутренно перед самим собой начинаем отдалять под всевозможными предлогами. Это, конечно, малодушие, но, к сожалению, оно свойственно чуть ли не большей половине рода человеческого.

Я ведь материалист, человек девятнадцатого века и в возвышенные чувства не верую, а служу тельцу златому.

– Эй, вы, живее!.. В церковь! В церковь марш! Все, сколько ни есть, отправляйся! <…>

– Да я, бачка, татарин… мугамеда я.

– Ладно, провал вас дери! Стану я тут еще разбирать, кто жид, а кто немец. Сказано: марш – и ступай, значит.

– Да нешто и жидам с татарами тоже? <…>

– Сказано: всем, сколько ни есть! Начальство так приказало – чтобы народу повиднее было – нечего баловаться-то… Ну, вали живее! Гуртом, гуртом!

– Ну-у… Пошло, значит, гонение к спасению!

Закон положон, да в ступе истолчен - вот он те и закон!

Уличного воришку, крадущего у вас из кармана платок или табакерку ради голода, вы считаете негодяем, подлежащим законному наказанию. Ростовщику — вы любезно притягиваете руку, любезно разговариваете с ним, считаете его в самом деле благодетелем рода человеческого и, сами давая ему связывать себя по рукам и ногам, как бы говорите: "Ограбь меня, батюшка, будь благодетелем, обери вконец!"

Этот мир, эта природа, звезды, солнце, луна, все эти моря и горы, деревья и цветы – ведь все это так хорошо, – говорил он, одушевляясь и постепенно приходя в больший и больший экстаз, – все это так прекрасно, что не могло быть создано грубою рукою мужчины. Мир создала женщина, прекрасная, чудная женщина. Только рукою женщины и могло все это так создаться…

Физиономист определил бы ее так: королева либо преступница.

Люди, ... прежде чем быть скверными, бывают голодными.

Чтоб изучить народ во всей полноте его свежих и нетронутых сил, ... надо сперва прикрепиться к его почве, вырасти, воспитаться в ней, сжиться с его понятиями и верованиями, — и тогда только можно узнать его, а это нелегко.

Странно судьба распоряжается с людьми: она не может дать им полного счастия и всегда вставит в жизнь человеческую какую-нибудь вечную колючку, которая имеет назначение отравлять собою источник человеческих радостей.

Замечательно, что у русского человека в сивушно-пьяном образе все его мысли главнейшим образом и почти постоянно сосредоточиваются и путаются около одного представления о том, что он может и чего не может, а также и о том, что могут и чего не могут другие. Это почти общая характеристическая черта.

Если в голодном воре и грубом разбойнике пробуждается иногда человеческая совесть, то едва ли что-нибудь подобное шевельнется в душе мошенника элегантного.