Я понял, чем может быть цивилизация. Когда мы слышим это слово, мы думаем об идеальном равновесии, о моральных ценностях, о преодолении собственной слабости, о том, что в нас есть наилучшего. Но цивилизация – это прежде всего мудрость, которая исключает такие обычные для нас ситуации, когда лучшие из миллиардов умов трудятся над подготовкой всеобщей гибели, делая то, чего они не хотят, что им претит, – потому что не имеют иного выхода.

Любая техника сама по себе нейтральна – и мы сумели любую сделать орудием смерти.

У каждого великого дела есть свои комичные или до жалости тривиальные стороны, но отсюда не следует, будто они никакого отношения к нему не имеют.

Тем из его людей, что попроще, не посвященным в высшее знание, наши тела, наши две ноги, две руки, лица, глаза - все эти внешние признаки мешали выполнять свой долг; и они кромсали, уродовали эти тела, чтобы лишить нас всякого человекоподобия; но офицеру такие топорные приемы уже не требовались.

Однажды он прочел мне
отрывок из старой книги, где описывались способы выращивания кабанов,
которых натаскивают на отыскивание трюфелей; в возвышенном стиле,
свойственном прошлому веку, говорилось там, как разум человеческий,
согласно со своим предначертанием, использует ненасытную жадность свиней,
подбрасывая им желуди взамен вырытых ими трюфелей.

Но даже конклав можно довести до людоедства, если действовать терпеливо и не спеша. Механизм психической адаптации неумолим.

Не так-то просто создать абсолютный хаос, хаос в чистом виде.

В детстве я искренне верил, что существуют совершенные люди, прежде всего ученые, а самые святые среди них - университетские профессора. реальность излечила меня от столь завышенных представлений.

Должен признаться, я думал о нем с некоторой тревогой: я не верю в человеческое совершенство, а людей, лишенных всяких чудачеств, заскоков, странностей, хотя бы намека на какую-то манию, на какой-то собственный пунктик, подозреваю в неискренности (каждый ведь судит по себе) — или в бесцветности.

Мы, как улитки, прилепились каждый к своему листку. Я отдаюсь под защиту своей математики и повторяю, когда и она не спасает, последнюю строфу стихотворения Суинберна:
Устав от вечных упований,
Устав от радостных пиров,
Не зная страхов и желаний,
Благословляем мы богов
За то, что сердце в человеке
Не вечно будет трепетать,
За то, что все вольются реки
Когда-нибудь в морскую гладь.

Считая землян бесповоротно впавшими в грех, я уповаю на Спасение из Галактики.

Наши познания громадны только перед лицом человека - но не Мироздания.

Но неведение, которое охлаждает пыл у людей разумных, ни в коей мере не сдерживает дураков;...

...попытка постичь себя в ином облике, нежели тот, что тебе дан, вступает в противоречие с законами логики и терпит крах.

Гений - не столько собственно свет, сколько постоянная готовность видеть окружающий мрак;

Я не раз размышлял, что бы стало со мной, родись я внутри одной из четырех тысяч культур, именуемых примитивными, — в той бездне восьмидесяти тысяч лет, которая в нашем скудном воображении съеживается до размеров какой-то прихожей, зала ожидания настоящей истории.