Дочь всех миров

тут же споткнулась, едва не наступив на чью-то го­лову.

На досках палубы растянулся Макс, сложив на животе руки.

Он даже не вздрогнул, когда я отпрыгнула в сторону и выругалась по-теренски, — лишь лениво приоткрыл один глаз.

— Осторожнее.

— Макс. что ты тут делаешь?

— Предаюсь жалости к себе. — Он открыл другой глаз и встретил в темноте мой взгляд. — И если уж быть до конца откровенным, отчаянно пытаюсь не выплюнуть свои кишки. Я не создан для того, чтобы перемещаться не по твердой почве.

Пообещай мне, что продолжишь сражаться в своей битве, даже если я проиграю собственную.

Меня еще никто никогда так не целовал, и я не собиралась останавливаться. Все равно что внезапно попасть в цветной мир, если до этого всю жизнь прожила в черно-белом.

Затем мы заговорили без слов: прикосновение ее языка отдалось дрожью в моем позвоночнике, а ответное движение моего языка вызвало у Тисааны короткий стон.
Вознесенные над нами, будь вы прокляты. До чего прекрасный звук. Я тут же решил, что готов потратить всю свою никчемную жизнь на изучение новых способов выудить его из нее.

Когда она смотрела на меня, в ее потрясающих разноцветных глазах играл лунный свет. Как обычно, она видела меня насквозь. В ее взгляде читалась усталость, волосы спутались, простоватая одежда висела мешком. И все же я внезапно обнаружил, что не могу дышать, потому что назвать ее красивой - значило оскорбить преуменьшением.

..Ты ценишь свободу так же, как я. Никто не желает ее больше, чем тот, кто никогда ее не имел...

«Потому что ты хочешь быть любимым, а я любила многих чудовищ».

– Мне не нравятся существа, которым не хватило элементарного приличия, чтобы отрастить конечности, как всем остальным, - ответил я.
– Тебе не нравятся сороконожки, а у них много конечностей.
– Меня устроит что-то среднее между гадюкой и сороконожкой.

– Но не забывай: ты значишь больше, чем служба, которую ты вынуждена нести, - тихо сказал Саммерин.
– Я буду тем, кем мне нужно быть.