Поцелуй смерти

Поначалу я верила, что закон справедлив, но жетон и пистолет я ношу уже слишком давно, чтобы не понимать что закон лишь о законности.

Нам хватило одного предложения, двух взглядов и одного кивка — с иной женщиной на это ушло бы как минимум пять минут разглагольствований. К счастью для меня, я говорила на беглом пацанском.

Скорбь это не что-то ясное и упорядоченное. Она запутанна, и от нее хреново.

Многие законы кажутся неплохой задумкой, пока не опробуешь их на деле, и вот тогда ты обнаруживаешь недоработки, из-за которых иногда погибают люди.

Вся соль в том, что закон всегда пишут те, кто никогда не столкнется с его применением в реальной жизни.

Я задалась вопросом, не подумают ли они, что я убила его; следующий вопрос был — а не похеру ли мне.

<...> человеческие чувства законы не меняют.

Она изучала мое лицо, серьезно, как ребенок, как будто подозревала, что я могу и обманывать. Я когда-то могла бы, но выяснила, что правда действует лучше утешительной лжи.

Безумие не проводит гендерной дискриминации.

Иногда, когда творишь зло, вдруг так ясно, так пронзительно это понимаешь, что приходится корректировать свое поведение.

– Как тебе твой кроличий корм?
– Удар ниже пояса, Анита, – ответил он и помешал салат вилкой, но есть его всерьез пока не стал.
Может, так и худеют на салатах: просто есть их не хочешь, вот и не ешь. И вуаля – теряешь вес.

<...> минное поле в стране эмоций: никогда не знаешь, когда на что наступишь или насколько будут взорваны ваши отношения.

Как можно разделить жизнь между «убивать» и «любить»? Самое большее, что я могла на это ответить: убивать плохих и любить хороших. И надеяться, что эти два списка никогда не пересекутся.

Счастье превращает нас в трусов <...>

Такое с ним было впервые: то, что Мика и я любим его за другое, а то, что он непревзойден в постели, было лишь кремом на торте, но не его основой. Хотя крем этот безумно вкусен, и, честно говоря, если на торте нет крема, что в нем толку тогда?

– Земля вызывает Аниту, – говорил Зебровски.
– Чего? – заморгала я.
– Ты о чем так думала сейчас напряженно? – спросил он подозрительно.
– Ни о чем.
– Врешь, у женщин так не бывает.
– Когда ты говоришь, что ни о чем не думал, я тебе верю.
– Я мужчина, и я на самом деле ни о чем не думаю.

Мужские правила: мы перешли к обсуждению чего-то менее болезненного. У девушек правила иные: там продолжают ковырять больное место. У парней не так.

– Сочувствую.
– Это было давно, – ответила я, вливаясь в поток.
– Это не значит, что горе перестало быть горем.

Дать себя убить – труднее, чем кажется, если есть другие варианты <...>

Да, мы убиваем ради спасения жизней, но главная наша работа в этом и состоит - убивать. Полицейские спасают людям жизнь, и большинство своих двадцать лет служат, даже не вытащив оружия на службе. Почти каждый маршал противоестественного направления убивает хотя бы одного вампира в первый же месяц службы, иногда и не одного. Если кто думает, что убивать вампиров - совсем не то, что убивать обычных людей, пусть попробует этой работы, а потом посмотрим, что он скажет.