Адюльтер

Понимаю. Вот, например, отправиться туда, где все полно воспоминаниями.
Еще одна порция джина. Муж, прежде чем ответить, некоторое время сидит молча.
– Вот именно. Но неужели ты считаешь, что воспоминания способны заполнить настоящее? Скорее наоборот – они меня душат. Я обнаруживаю, что уже не прежний, что стал совсем другим. Все было хорошо, пока мы не приехали сюда и не выпили этого шампанского. А вот теперь я отчетливо сознаю, что живу далеко не так, как мечталось мне, когда мы оказались в Интерлакене впервые.
А что же тебе мечталось?
– Да глупость, конечно… И все же это была мечта. И я бы мог ее осуществить.
А все-таки?
– Ну, я мечтал распродать все, что у меня было в ту пору, купить корабль и странствовать по свету вместе с тобой. Отец бы, конечно, рассвирепел, что я не пошел по его стопам, но мне это было бы неважно. Мы бы заходили в порты, брали бы какую-нибудь работу, чтобы заработать денег на дальнейший путь, – и снова снимались бы с якоря. Знакомились бы с людьми, которых никогда прежде не видели, открывали бы места, которые не значатся в путеводителях. Приключение. При-клю-че-ние – вот что было моим единственным желанием.

– Зря мы сюда приехали… Неудачная была идея. Я хочу завтра же вернуться домой. Задумано-то было как нельзя лучше… Заново пережить зарождение нашей любви. Но разве это возможно? Нет, конечно. Мы – взрослые, зрелые люди. И живем теперь под таким давлением, о каком раньше и не подозревали. Мы должны обеспечивать базовые потребности – здоровье, образование, питание… Пытаемся развлекаться на уик-эндах, потому что так поступают все, а поскольку нам не хочется выходить из дому, считаем себя в чем-то ущербными…
Вовсе нет. Мне никогда не хочется. Я бы с удовольствием дома сидела и ничего не делала.
– Да и я тоже. Но наши сыновья? Они хотят другого. Мы не можем допустить, чтобы компьютер заменил им весь мир. Они еще слишком юные. И вот мы тащим их куда-то, увозим, делаем с ними точно то же самое, что наши родители – с нами и что наши бабушки и дедушки – с ними. Это называется нормальная жизнь. По-ученому выражаясь, наша семья эмоционально структурирована. Иными словами, если один из нас нуждается в помощи, другой всегда готов сделать для него все возможное и невозможное.

Тебе ничего и не надо знать, думаю я. Тебе не надо знать, как далеко я могу зайти в борьбе за человека, в которого была так смертельно влюблена. Страсть еще жива, но пламя ее с каждым днем все слабее. Знаю, что скоро оно угаснет совсем. Всякий разрыв болезнен, и эту боль я ощущаю каждой клеточкой своего существа. Мы в последний раз сегодня видимся наедине. Будем еще часто встречаться на званых вечерах и коктейлях, на выборах и пресс-конференциях, но никогда – так, как сейчас. Это было великолепно – заняться таким неуместным, таким несвоевременным сексом и завершить роман так, как мы его начали, – полностью растворяясь друг в друге. Я знала, что это было в последний раз; он – нет, но ничего не смог сказать.

До этой весны я была вполне нормальна. Но когда однажды обнаружила, что все, что есть у меня, может в любой миг исчезнуть, вместо того чтобы отнестись к этому здраво и трезво, ударилась в панику. Дальше все покатилось по инерции. Возникла апатия. Стало невозможно реагировать и меняться. И вот после многих бессонных ночей и дней, в которых я не могла найти ни капли отрады, я сделала именно то, чего боялась, – двинулась в противоположную сторону, навстречу опасности. Догадываюсь, что я не одна такая: людям свойственна эта тяга к саморазрушению. То ли случайно, то ли потому, что жизнь захотела меня испытать, я повстречала человека, ухватившего меня за волосы – как в буквальном смысле, так и в переносном: он встряхнул меня, сдул с меня уже собравшуюся пыль и дал мне вздохнуть полной грудью.
Все это неестественно. Это счастье того типа, которое, наверно, испытывают наркоманы после дозы. Но рано или поздно эффект пройдет, а отчаяние станет совсем невыносимым.