Судьба Убийцы

– Все мы храним что-то глубоко внутри, – сказала Янтарь, и я вздрогнул от неожиданности. Она смотрела строго вперед, не на Альтию, но у меня было такое чувство, будто она вмешалась в разговор, не предназначенный для чужих ушей. – Мы думаем, что справились с этим. А потом оно берет и прорывается на поверхность.

Если имеешь дело с людьми, за все приходится платить.

Есть поступки, которые нельзя простить или не простить. Это не дела даже, а развилки, где кто-то за меня решил, какой путь выбрать. И вот я уже иду по этому пути, невзирая на то, нравится он мне или нет. И все, что мне остается, – тщательно выбирать, куда идти дальше после развилки.

Если уж продаваться в рабство, надо выставить себя в наилучшем свете и получить хорошую цену.

После того как надежды раз за разом оказываются ложными, начинаешь их ненавидеть. 

Но после сладких снов всегда наступает пробуждение.

"Это не было правосудием, это было возмездием. Месть не принимает в расчет ничьих прав, ей плевать на невиновных."

"Две свечи, которые я принесла издалека, которые дала мне моя мама, чтобы истребить зло этого мира, до самых корней."

Ночной волк. Его ироничный способ указать мне на то, что я идиот, его неуемная тяга к простым удовольствиям этого мира, его твердая убежденность в том, что живи мы лишь настоящим, все завтрашние заботы решались бы сами собой.

Сегодня он в основном рассказывал о времени, проведенном с тем, кого он называет Шутом. Какое нелепое имя. Возможно, если бы меня угораздило называться «Любимая», то имя «Шут» я бы воспринимала куда охотнее. О чем только думали его родители? Они, правда, воображали, что каждый, кого он встретит в жизни, захочет называть его Любимым?

Как я был уверен, что она полюбит меня в ответ на мою любовь! Я думал, это случится само собой, когда мы окажемся рядом друг с другом.

В тот день я вошел в каюту Янтарь, а нашел Шута, который висел вверх ногами, зацепившись коленями за верхнюю койку. При виде этого зрелища я застыл.

• Я знал, что это ты, - заметил он. - Все остальные сначала стучат.

Бывали времена, когда месть за умерших казалась слишком высокой ценой за отказ от живых.