Кнульп

О, господи, это было прекрасно, и радость была прекрасна, и печаль, и мучительно жаль каждого дня, который упущен!

А с детьми я тебе посоветую вот что: будь с ними поласковее, повеселее, и они уже наполовину сыты.

Я не знаю ничего прекраснее, чем фейерверк. Синие, зеленые ракеты взмывают вверх, во тьму, и, когда они всего великолепней, описывают маленькую дугу, и их уж нет. Когда глядишь, ощущаешь радость и страх: вот сейчас пропадут! - и хорошо, что так, они еще прекраснее оттого, что столь недолговечны. Разве не правда?

У каждого человека есть что-то совсем свое, чем он не может поделиться с другим. Это особенно ясно видишь, когда кто-нибудь умирает. Порыдают, повоют день, месяц или год, а потом умерший умирает окончательно, его уж нет, и всем безразлично, кто там лежит в его гробу: он сам или безродный подмастерье.

"И снова, как дальние горы, встало перед ним прошлое, и хоть выглядело оно теперь не так весело и радостно, зато сияло теплее и задушевнее, словно женщина улыбалась сквозь слезы, и из могил вставали дни и часы, о которых он давно уже не вспоминал".

Не любил Кнульп строить планы и давать обещания на долгий срок. И если свободно не располагал грядущим днем, то чувствовал себя не в своей тарелке.

И что с того, неужели непонятно? Кожевенное дело меня совершенно не интересует, оно, конечно, ремесло замечательное, но к работе у меня таланта нет. А вот моему дорожному паспорту будет польза, знаешь ли. Уж тогда я получу пособие по болезни.

Все это было ему хорошо знакомо, ведь если кто хвастался и клялся своим счастьем или добродетелью, то большей частью их и в помине не было, вот с благочестием портного некогда обстояло было так же. За людской дуростью можно наблюдать, можно смеяться над ближними или сочувствовать им, но идти они должны своим путем.

Отчего же. Если он знает и имеет нечто много более ценное, чем вся тонкость и чувствительность. Конечно, всех одним аршином мерить нельзя, однако ж истина должна быть одна для всех.

Ах, истина! Откуда известно, что как раз эти аллилуйщики владеют истиной?

И снова, будто далекие горы, перед глазами Кнульпа возникло минувшее, выглядело оно, правда, не так радостно и весело, зато сияло куда уютнее и задушевнее, словно женщина улыбалась сквозь слезы, и поднялись из могил часы и дни, о которых он давным-давно не вспоминал. А посредине, держа на руках маленького мальчугана, стояла Лизабет, с прекрасными печальными глазами.

Пойми, — сказал Господь, — ты был нужен мне таким, каков ты есть. Во имя Мое ты странствовал, наделяя оседлый люд толчком глухой тоски по свободе. Во имя Мое делал глупости и вызывал насмешки; надо Мной в тебе насмехались и Меня в тебе любили. Ты — Мое дитя, и Мой брат, и часть Меня, и все, что ты испытал и выстрадал, Я изведал вместе с тобой.

И не могло быть иначе? Неужто тебе хочется теперь быть почтенным господином или солидным ремесленником, иметь жену и детей, а вечером читать газету? Разве ты не сбежал бы тотчас в лес ночевать с лисами, ставить силки на птиц и дрессировать ящерок?

- Ты так думаешь? Однако ж человек что знает, то и знает, и чем больше, тем лучше. Вот почему я странствую и примечаю, как люди действуют тут и там. И ты тоже, или нет?
—Нет, со мной по-другому. Я пустился в странствия, потому что был по

...беседовать мне куда сподручнее. Прелюбопытная книга, Библия-то.

Но на звездах хватает и раздоров, и страдания, и беспорядка, просто мы этого не видим. Если б кто с далекой звезды глянул сюда, он увидел бы нашу бедную, милую землю точно такой же - сияющей, словно золотой шар, в надежном паренье.

Как проста и ясна была жизнь! Он тогда забыл про свое достоинство и самоуважение, знать ни о чем не хотел, а жизнь согласилась и ничего требовать не стала. Он остался за ее пределом, бродяга и сторонний наблюдатель, в добрые молодые годы популярный и всеми любимый, в болезни и старости - одинокий.