Цитаты из книги Июнь

Беда в том, что мир со всеми его неудобствами задуман был для влюбленных, а достался разведенным.

Война была замечательным способом маскировать пороки под добродетели. Война отмывала, переводила в разряд подвига что угодно — и глупость, и подлость, и кровожадность; на войне нужно было всё, что в мирной жизни не имеет смысла. И потому все они, ничего не умеющие, страстно мечтали о войне — истинной катастрофе для тех, кто знал и любил своё дело. Но у этих-то, у неумеющих, никакого дела не было, они делали чужое, и потому в них копилась злоба, а единственным выходом для злобы была война.

"...виноватыми легче править, а в России не бывает невинных..."

Как говорил мой дедушка, замечательный, между прочим, историк римского права, когда его обсчитывали по мелочи, — спасибо, Господи, что взял деньгами.

"Случилось худшее из возможного. Случилось невозможное."

Хотя предсказуемы все финалы,— но есть разница: умрут все, но некоторые перед этим живут, а другие нет.

Если бы Творец творил коллективно, мир был бы невыносимо скучной равнодействующей.

" - Мы все уже умерли... Все умерли, нас осталось только убить."

Вообще, когда ты плаваешь в мире, а не относишься к нему, как к временному испытанию, можно дождаться ответа, иногда благожелательного.

Соколова была старая большевичка, и ее пока терпели. Соколов же не был большевиком, он был бухгалтер, но бухгалтеры имеют иногда поразительно глубокие чувства.

… смело проси Бога: ничего чужого ты у него не просишь.

Надо будет писать очень хорошие стихи, чтобы оправдать такую жизнь

"...вечно умирающие особенно живучи..."

Столько гнилья и плесени обнаружилось и наросло, в том числе в недавних гражданах нового мира, что выжечь все это мог только всемирный огонь; в огне кое-что могло уцелеть, а в болоте перегнило бы все.

Но в бывших и таилось самое интересное, потому что большинство бодро марширует к финалу, а бывшие умудряются этот финал пересидеть и затеять на руинах что-то новое.

Вкус водки чувствуют не все. Ее вкус — божественный, ни на что не похожий, но большинству она невыносима, как истинное искусство. Господь поставил барьер.

"...ерунда сама пройдёт, а прочее неизлечимо."

Вообще же умирали довольно часто, и Миша понял, что от медицины, в сущности, толку мало — прав был Чехов: ерунда сама пройдет, а прочее неизлечимо.

… это была чушь, но в ней что–то было. Во всякой чуши что–то бывает, и порой кажется, что она–то и есть истинное лицо мира.

Отец работал в Склифосовского, а Мишу устроил в Боткинскую. Все врачи друг друга знали и держали круговую поруку. Когда отменяется совесть, остаётся профессия.