Она ринулась в этот брак, в эту бескрайнюю пропасть, которая привела её к страданию, к тоске и безнадёжности только потому, что ей, как и Розали, он был по сердцу!

...Но вот сладостная действительность первых дней превращалась в действительность будничную, которая закрывала двери для туманных чаяний, увлекательных волнений перед неизвестным. Да, ждать уже было нечего.

А значит, и делать нечего — и сегодня, и завтра, и всегда Она все это ощутила по какой-то смутной разочарованности, по оскудению грез.

Вот чего ей так недоставало — моря, ее великого соседа в течение двадцати пяти лет, моря с его соленым воздухом, его гневными порывами, его рокочущим голосом, его мощным дуновением, моря, которое она каждое утро видела из своего окна в Тополях, которым дышала ночью и днем, которое она постоянно чувствовала подле себя и, сама того не сознавая, полюбила, как живого человека.

Когда-нибудь и ты это испытаешь.

Потом, внезапно взглянув нан небо, где шествовало яркое светило, он изрек:

• На это зрелище никогда не наглядишься.

Он отличался терпимостью, как истый деревенский священник, был весельчак, болтун и добрый малый.

И вот небо стало розовым, радостно-розовым, влюбленным, пленительным. Она смотрела, удивляясь теперь, словно какому-то феномену, этому лучезарному рассвету, и спрашивала себя, возможно, ли, чтобы на этой земле, где встают такие зори, не было ни радости, ни счастья.

Отсутствия ее никто не заметил так же, как и присутствия.

Можно мечтать и вдвоем.

Печальны были последующие дни, унылые дни в доме, который кажется пустым из-за отсутствия близкого существа, исчезнувшего навеки, дни, когда при виде каждого предмета из обихода умершего ощущаешь укол боли. Поминутно на сердце падает воспоминание и ранит его.

Иной раз, когда баронесса рассказывала об отдаленных событиях своей молодости, она говорила, чтобы отметить дату:
– Это было в год безрассудного поступка Лизон.
Больше об этом ничего не говорилось, и этот «безрассудный поступок» так и оставался в каком-то тумане.

Как часто мы ошибаемся в людях.

Разбитые иллюзии иногда оплакиваешь, как покойника.

Видишь ли, дочурка, самое лучшее, что есть на свете, – это очаг, очаг и кругом него близкие. С этим ничто не сравнится.

Но Жанна чувствовала, что оживает под этой теплой струящейся влагой, словно комнатное растение, которое вынесли на воздух; полнота радости, подобно листве, защищала ее сердце от грусти.