Рецензия на книгу

• 

  Skamandr2 мая 2011 г.

  Хрестоматийнейший оборот, навязший на зубах: «Слово о полку Игореве» памятник древнерусской литературы. Оно, конечно, и так тоже, но почему только памятник и тем паче почему только древнерусской?
  Зачнем издалека, с одного аргентинца, некогда определившего – то ли в шутку, то ли всерьез, но даже если и в шутку, то как известно, в каждой шутке только доля шутки – все возможные литературные истории в четыре основные линии. Про взаимосвязанные поиск и возвращение даже и говорить не стоит: «испить шеломом Дона» чем не образ Грааля? Горностаем, гоголем возвращаться затем к Донцу малому, к матери городов русских с повинной головою, конечно, тоже ипостась вечной одиссеи.
  Чуть сложнее будет с осадой города, рать творится в чистом поле, на заднем плане берут уже половцы Римов, зато отбивается от кочевников Путивль, в котором, а не в стольном Игоревом граде, плачет Ярославна. Но, наверное, не в формальности соответствия дело, и раз ассоциативный ряд уводит, например, известного своим «панмонголизмом» Вл. Соловьева под стены Трои:
  «Пускай Пергам давно во прахе,
  Пусть мирно дремлет тихий Дон:
  Всё тот же ропот Андромахи,
  И над Путивлем тот же стон».
  И пусть не Андромаха, другая первой приходит на ум, но в широком смысле военного противостояния, эпического по времени, «Слово» исключить никак не удается. Более того, как произведение авторское и своего времени, оно обрушивает на неподготовленного читателя такие ряды Святославовов, Изяслававов, Мстиславов, Всеславов и иже с ними, что немудрено, наверное, и уснуть где-нибудь в середине свитка.
  Да только точность и достоверность именная (много князей княжило в ту годину, да каждый в уделе своем), яркость метко обрисованных характеров – «буй туръ Всеволодъ», что «забывъ чти и живота, и града Чрънигова отня злата стола, и своя милыя хоти, красныя Глѣбовны, свычая и обычая» весь уходит в неравную рать с погаными – вполне ощутимая и по карте география, переходящая в живые поэтические образы Донца, бескрайней, бездорожной степи, изначально отмеченного затмением неудачей похода – это ли не литература в самом что ни на есть высоком смысле слова? Ой ли, так и хочется подписаться под словами солнца русской поэзии, да не в обоснование уже многажды доказанной и очевидной подлинности (хотя, чуть отступая назад ремаркой к Борхесу, если даже и предположить возможность мистификации, то до чего ж гениальной с таким объемом изучения под микроскопом, с сотнями переводов на многоязычие наше нынешнее вавилонское, будет) «Слова», но «Кто из наших писателей в 18 веке мог иметь на то довольно таланта? Карамзин? но Карамзин не поэт. Державин? но Державин не знал и русского языка, не только языка «Песни о полку Игореве». Прочие не имели все вместе столько поэзии, сколько находится оной в плаче Ярославны, в описании битвы и бегства».
  А кто вообще имел? Пожалуй, от мифического Бояна до самого Пушкина и дальше-дальше, к нашим скептическим спешащим временам имен наберется много если на пальцы обеих рук. И недаром убегает ряд параллелей и ассоциаций и к Гомеру, и к скандинавским сагам, и к уже авторским «Роландам» и «Артурам», причем последнего играючи побивая соколом лаконичности своей. Нет в «Слове» не то, что лишнего и избыточного – всякое отступление работает на общее впечатление – но даже и слова неточного. Это не наскоро слепленный скетч на тему историческую «Понизовой вольницы», с коей кино на Руси пошло, это повесть-поэма-сказание, которое куда скорее оценит читателя, нежели имеет смысл обратное: говорить, так чтобы слушали и старались услышать, через восемь столетий многим ли дано?
  Замыкая тему сюжетов литературных, разом наличествующих в столь кратком по объему произведении, вернемся к последнему – самоубийству бога. Богов в «Слове» много – и древний славянский пантеон (что своим непротивлением насилию свержения кумиров разве не самоубийствовался?), и новая вера, Христова (кстати, в мультфильме советском 72-ого года образ поверженного Игоря очень напоминает христианских мучеников), а сравнения князей в походе с четырьмя солнцами и их ставит в один ряд пусть не полубогов, но героев сродни Прометею, ведь ведают на что идут. А еще как хороши темные места «Слова», дозволяющие разницу толкований, кто тот неуловимый Див – птица, демон, дух? О чем он плачет? Быть может, по-цветаевски:
  «На заре — наимедленнейшая кровь,
  На заре — наиявственнейшая тишь.
  Дух от плоти косной берет развод,
  Птица клетке костной дает развод.
  
  Око зрит — невидимейшую даль,
  Сердце зрит — невидимейшую связь.
  Ухо пьет — неслыханнейшую молвь.
  Над разбитым Игорем плачет Див…»

  16

  301