Рецензия на книгу

• 

  Nechitay

  30 июля 2018

  Сколько-то поколений назад.

  Прежде всего, хотел бы обратить внимание на его произведение еще в детстве «Мемуары безумца», которое проникнуто всей свойственной возрасту непосредственностью и искренностью. Просто захватывает дух от нового молодого и развертывающегося таланта, искренне кричащего на вас большими глазами полными чувств. И тут нюанс. Бовари вышла через 19 лет! При этом в промежутке он мало публиковался и стиль все был не окончен. Только лишь в 34 года он доводит его до той степени, чтобы быть им довольным.

  Следующий портрет. Они оба скорей всего не подходят по возрасту, но хороши для понимания его духа. Первый был написан более образно, подчеркивая стремящееся вырваться одухотворение. Его тело с возрастом претерпело сильные изменения. Это один из самых пожалуй красивых портретов в средние года. Он не очень себя берег, но во взгляде есть та нотка неукоснительного внимания и способности создать, выразить внутреннее вдохновение, которое блеснув растворилось, став более четким, перейдя от чувственного к словесному, в чем-то сильно претерпело из-за этого. Даже самый лучший творец не может передать сами образы лежащие в его голове. Он может сделать лишь то, на что максимально способен его инструмент.

  Так чувства выброшены? Нет... их заменила какая-то уверенность. Это не правда, что он анатом и препарирует чувства. Это не настолько грубо. Он действительно их раскладывает, но лишь потому, что такова его литературная форма, само подобное карикатурное сравнение отбивает интерес и искажает представление о писателе. В нем вовсе нету древнего тягучего или близкого к философии занудства. Тот же Сен-Бев, который упрекал его в этом значительно рассеяннее и не так захватывает, как эта стремящаяся к идеалу форма.

  Само произведение тут же вяжет тебя, но ты не утопаешь в нем, а словно аккуратно идешь по гладким плиткам на полу босиком, любуясь чистотой. Сцепка и связь всех действий в одно единое целое таковы, что ты прекрасно видишь и замечаешь небольшие щели между ними, понимая, что это огромная паутина, охватывающая всю книгу, проталкивающая в одном ключе простую идею, семечко, выросшее до огромного дерева, простой сюжет превратившийся в живое произведение в попытке обуздать собственного демона. Сколько цепей ему потребовалось на это? Сколько деталей, сколько маленьких замочков... Из какого огромного множества нюансов моментов и размышлений соткан этот роман... Если верить вики объем рукописи в три раза больше печатной версии, если верить заключению из книжки в семь. В любом случае были еще мысли в голове, т.е. сама широта взгляда вокруг этого произведения огромна.

  В одной из сцен мелькают и безумцы:
  «Тщательно ли Вы обдумали свое решение? Представляете ли Вы себе, мой ангел, в какую пропасть я увлек бы Вас за собой? О нет! Вы шли вперед доверчиво и безрассудно, в чаянии близкого счастья… О, как же мы все несчастны! Какие мы все безумцы!» Это говорит Родольф - носитель страсти и порока. С этого момента произведение словно начнет сжиматься, и корни его начнут выжимать все соки из почвы до самого завершения.

  Да Винчи изобразил Мону Лизу по подобию самого себя. И самое красивое в ней и интересное не улыбка, а взгляд. Смотря на икону — видишь чувство смирения. Смотря на Мону Лизу — спокойный доброжелательный открытый ум, и миллионы художников разумно и нет взяли эту частичку сознания мастера. Насколько же действительно шедевры влияют на сознание людей? Смотря на Бовари, что может увидеть человек? Флобер говорит «Госпожа Бовари — это я!» и при этом же говорит, что все вымышлено. Насколько он переписал, перетерпел, пересилил все эмоции, все образы, подбирая именно то самое нужное точное слово, которое ускользало от него? Для меня главный образ это уставшие глаза Флобера, полные немой тяжести - взгляд вырвавшийся из облаков чувств, пересиливший себя, уставший и при этом добившийся именно того самого кусочка, не похожего, не подражающего, а именного того самого максимально вырезанного из фантазии, собранного в одно единое заново из осколков на бумаге, воскрешенное воображение, рукотворное чувство.

  Ты не ждешь, как у Достоевского, что вот сейчас перережут скальпелем какую-то нотку души, и ты заплачешь, как ребенок. Странно, но я испытывал скорее какую-то острую надежду или нужду. Мне даже в один момент очень сильно захотелось, что ни с того не с сего в конце книги Шарль вдруг скажет: “Да, знаешь я все знал и делал вид, только чтобы ты была счастлива…” а она бросится к нему в слезах, а он обнимет ее и простит. Но нет... Дело здесь в манере Флобера обрывать действие. Он делает это очень резко... грубо. И да, это произведение, которое связывает тебя, проникает в твой разум огромным количеством фактов, деталей и все они посажены на аккуратную отдельную грядочку. И следя за всеми этими приготовлениями, этим спокойным созидательным стилем чувствуешь под конец немного рассеянное созерцание. Все идет очень спокойно… правильно. Конец… бьет не самой смертью… а именно этим резким разрывом, завершением, которое как скрюченные ветви вдруг обрывает ударом стихии, словно сам писатель поднял свои печальные глаза и со всего маху двинул тебе кулаком в лицо!

  Смерть Эммы ужасна... как бы это было не банально, но когда к ней подходишь ощущаешь гладко очерченную кульминацию. Действие бежит быстрее. Разум перестает замечать детали. Этот момент действительно ускоряет словно приторможенный и немного уже пресыщенный взгляд, хватает, цепляет за живое. Под конец нету долгих рассуждений... Есть прощание с персонажами. Качественное, доброжелательное.

  Множество действий разворачивается с помощью контрапункта - схватки двух действий между собой. Например объяснение аптекарем Эмме, что свекр умер или

  Площадь и даже дома на ней были полны народу. Люди смотрели из всех окон, со всех порогов, а Жюстен, захваченный зрелищем, стоял как вкопанный перед аптечной витриной. В толпе никто не разговаривал, и все же г-на Льевена было плохо слышно. Долетали только обрывки фраз, поминутно заглушаемых скрипом стульев. А сзади раздавался то протяжный рев быка, то блеянье ягнят, перекликавшихся с разных концов площади. Дело в том, что пастухи подогнали скотину поближе, и коровы и овцы, слизывая языком приставшие к мордам травинки, время от времени подавали голос. (Действие на ярмарке. Скотину пригнали. Зрители развесили рты. Жюстен молодой человек, т.е. искреннее чувство беззащитно)
  Родольф придвинулся к Эмме и быстро зашептал: (В этот момент начинается процедура захвата!)
  — Разве этот всеобщий заговор вас не возмущает? Есть ли хоть одно чувство, которое бы он не осудил? Благороднейшие инстинкты, самые чистые отношения подвергаются преследованию, обливаются грязью, и если двум страдающим душам посчастливится в конце концов найти друг друга, то все подстраивается таким образом, чтобы им нельзя было сойтись. Они напрягут усилия, станут бить крылами, станут звать друг друга. И что же? Рано или поздно, через полгода, через десять лет, но они соединятся, оттого что так велит рок, оттого что они рождены друг для друга.( Никто бы не стал говорить искренние вещи на ярмарке. У него вобще нет чувств, а главное чувство стыда, потому что он пожалуй слишком разумен, но при этом повинуется эмоциям)
  Сложив руки на коленях и подняв голову, он пристально, в упор смотрел на Эмму. Она различала в его глазах золотые лучики вокруг черных зрачков, ощущала запах помады от его волос. И ее охватывало томление; она вспомнила виконта, с которым танцевала в Вобьесаре, — от его бороды пахло так же: ванилью и лимоном, — и машинально опустила веки; ей казалось, что так легче вдыхать этот запах. Но, выгибая стан, Эмма увидела вдали, на горизонте, старый дилижанс «Ласточку», — он медленно спускался с холма Ле, волоча за собой длинный шлейф пыли. В этой желтой карете так часто возвращался к ней Леон, и по этой самой дороге он уехал от нее навсегда! Вдруг ей почудилось, что напротив, в окне, мелькнуло его лицо; потом все смешалось, нашли облака; ей мнилось теперь, что она все еще кружится при блеске люстр, в объятиях виконта, а что Леон где-то недалеко, что он сейчас придет… и в то же время она чувствовала, что голова Родольфа совсем близко. Сладостью этого ощущения были пропитаны давнишние ее желания, и, подобно песчинкам, которые крутит вихрь, они роились в тонком дыму благоухания, окутывавшем ее душу. Она широко раздувала ноздри, дыша свежестью увивавшего карнизы плюща. Она сняла перчатки, вытерла руки, затем стала обмахивать лицо платком; глухой гул толпы и монотонный голос советника она улавливала сквозь стук крови в висках. ( Дальше автор выражает эмоции Эммы, связывая их с отдельными фрагментами из уже описанных детальных сцен, сплетая образы. И она откликаются на пустые слова, видя в них то, чего в них нет.)
  Советник говорил:
  — «Добивайтесь! Не сдавайтесь! Не слушайте ни нашептываний рутинеров, ни скороспелых советов самонадеянных экспериментаторов! Обратите особое внимание на плодородность почвы, на качество удобрений, на улучшение пород лошадей, коров, овец, свиней! Пусть эта выставка будет для вас как бы мирной ареной, пусть победитель, перед тем как уйти с нее, протянет руку побежденному, братски обнимется с ним, и пусть у побежденного вспыхнет при этом надежда, что он добьется больших успехов в дальнейшем! А вы, преданные слуги, скромные работники, вы, чей тяжелый труд до сих пор не привлекал к себе внимания ни одного правительства! Ваши непоказные достоинства будут ныне вознаграждены, и вы можете быть уверены, что государство наконец обратило на вас свои взоры, что оно вас ободряет, что оно вам покровительствует, что оно удовлетворит ваши справедливые требования и по мере сил постарается облегчить бремя ваших огромных жертв!»( Мотивирующая речь, как нечто подталкивающая и одновременно отвлекающая.)
  Господин Льевен сел на место; затем произнес речь г-н Дерозере. Слог ее был, пожалуй, менее цветист, но зато это была более деловая речь; он обнаружил в ней больше специальных познаний, высказал более высокие соображения. Правительство он восхвалял недолго, зато уделил больше внимания религии и сельскому хозяйству. Он указал на связь между ними и на те совместные усилия, которые они с давних пор прилагают во имя цивилизации. Родольф и г-жа Бовари говорили в это время о снах, о предчувствиях, о магнетизме. Оратор, обратив мысленный взор к колыбели человечества, описывал те мрачные времена, когда люди жили в лесах и питались желудями. Потом они сбросили звериные шкуры, оделись в сукно, вспахали землю, насадили виноград. Пошло ли это на пользу, чего больше принесло с собой это открытие: бед или благ? Такой вопрос поставил перед собой г-н председатель. А Родольф от магнетизма постепенно перешел к сродству душ, и пока г-н Дерозере толковал о Цинциннате за плугом, о Диоклетиане{42}, сажающем капусту, и о китайских императорах, встречающих новый год торжественным посевом, Родольф доказывал Эмме, что всякое неодолимое влечение уходит корнями в прошлое. ( Такой пышный большой абзац и чувства в Эмме дозревают быстрее. )
  — Взять хотя бы нас с вами, — говорил он, — почему мы познакомились? Какая случайность свела нас? Разумеется, наши личные склонности толкали нас друг к другу, преодолевая пространство, — так в конце концов сливаются две реки.
  Он взял ее руку; она не отняла.( Мягкое спокойное предложение, на фоне нарастающего напряжения, которое продолжает ее толкать.)
  — «За разведение ценных культур…» — выкрикнул председатель.
  — Вот, например, когда я к вам заходил…
  — «…господину Бизе из Кенкампуа…»
  — …думал ли я, что сегодня буду с вами?
  — «…семьдесят франков!»
  — Несколько раз я порывался уйти и все-таки пошел за вами, остался.
  — «За удобрение навозом…»
  — И теперь уже останусь и на вечер, и на завтра, и на остальное время, на всю жизнь!
  — «…господину Карону из Аргейля — золотая медаль!» (Так и хочется крикнуть…)
  — Я впервые сталкиваюсь с таким неотразимым очарованием…
  — «Господину Бепу из Живри-Сен-Мартен…»
  — …и память о вас я сохраню навеки.
  — «…за барана-мериноса…»
  — А вы меня забудете, я пройду мимо вас, словно тень.
  — «Господину Бело из Нотр-Дам…»
  — Но нет, что-то от меня должно же остаться в ваших помыслах, в вашей жизни?
  — «За породу свиней приз делится ex aequo[3] между господами Леэрисе и Кюлембуром: шестьдесят франков!»
  Родольф сжимал ее горячую, дрожащую руку, и ему казалось, будто он держит голубку, которой хочется выпорхнуть. И вдруг то ли Эмма попыталась высвободить руку, то ли это был ответ на его пожатие, но она шевельнула пальцами.
  — Благодарю вас! — воскликнул Родольф. — Вы меня не отталкиваете! Вы — добрая! Вы поняли, что я — ваш! Позвольте мне смотреть на вас, любоваться вами!( Продано!)

  .

  Его друзья сильно повлияли на него. Они же намекнули ему на простой сюжет, но не слишком ли сильно толкали они его в сторону реализма. Воображение кажется его могло быть и более горячим, хотя наверное дело в его общем ощущении жизни.

  Распространенная обложка. Картина Тиссо “Молодая леди в лодке” (1870г. через 13 лет после Бовари) не могу сказать насколько связана с произведением

  Белизна ее ногтей поразила Шарля. Эти блестящие, суживавшиеся к концу ноготки были отполированы лучше дьеппской слоновой кости и подстрижены в виде миндалин. Рука у нее была, однако, некрасивая, пожалуй, недостаточно белая, суховатая в суставах, да к тому же еще чересчур длинная, лишенная волнистой линии изгибов. По-настоящему красивые у нее были глаза; карие, они казались черными из-за ресниц и смотрели на вас в упор с какой-то прямодушной смелостью.

  . Но улыбка такая и должна быть, как у Эммы с уголками рта опущенными вниз. И все же хочется увидеть в этих двух портретах немую нить, делающую все печальнее, прозаичнее, прервать ее на этом моменте и вернуться к тем двум первым.

  
  

  21 понравилось

  0

  1,5K