Рецензия на книгу

• 

  winpoo24 июля 2018 г.

  К своеобразной стилистике Ж. Сарамаго и вообще-то надо привыкнуть, но здесь это получалось с неимоверным трудом: тяжелый слог, стилизованный одновременно и под монолог и под наставительный, субординационный и слегка ернический голос наблюдателя-рассказчика, бесконечный текст без абзацев и прямой речи, языковая перегруженность, изобилие лишних подробностей... Вовлекаясь в такое читательское испытание, невольно задаешься вопросом, а стоит ли продираться сквозь все эти словесные выкрутасы ради того, чтобы узнать, чем все закончится. Моей читательской мысли хотелось стремительно двигаться вслед за смыслом этой странноватой (и – да! – метафизической) истории, а текст, как болото, смола, клей или что там еще бывает раздражительно вязким и липким, изо всех сил тормозил ее, вцеплялся, заставлял стоять на месте и с трудом вытаскивать насыщенные событийностью крохотные эпизоды. Книга казалось удивительно тягомотной.

  Да и сюжет был незамысловатым. С первой же страницы мне на ум приходил кафкианский «Замок» с его землемером К., «человеком лет тридцати». «Книгу имен» я сразу воспринимала как некую кафкианскую вариацию, в декорациях которых предстают «жизнь и деяния» сеньора Жозе – человека лет пятидесяти, мелкого служащего, одинокого, утопающего в монотонности кажущихся ему сверхзначимыми повседневных обязанностей архивной службы, не очень интересного ни себе, ни другим. Но одновременно было в нем и что-то от Гоголя с пронзительностью его Акакия Акакиевича Башмачкина из «Шинели», и от Чехова с его маленьким достоинством маленьких людей.

  К середине книги, мучаясь от желания поскорее ее дочитать и перейти к чему-то более бойкому и событийно насыщенному, я вдруг обнаружила, что вся эта невкусная стилистика постепенно закручивается вокруг прогретой тысячами людских надежд идее: мы живы, пока кто-то помнит о нас, любит нас, не дает беспечному ветру бытия окончательно захлопнуть страницу нашей жизни («Уж сколько их упало в эту землю…»).

  Сеньор Жозе из любопытства ли, от одиночества ли, от бессмысленности ли, внезапно решается на собственное экзистенциальное погружение в жизнь неизвестной женщины, чье дело случайно (или не случайно) попалось ему в архиве. Неожиданно для самого себя, пытаясь найти ее и вникнуть в ее жизнь и смерть, он совершает поступки, которые, казалось бы, совершенно несовместимы с его привычным существованием. Живущий затяжными внутренними диалогами и обладающий излишне наблюдательным и напряженно-контролирующим Эго, он внезапно решается на смелое, выступающее в его сознании почти что криминальным, действие! Удивляясь самому себе, он становится свидетелем и чуть ли не участником драмы чужой единичной жизни, своеобразным биографом рядовой, ничем не выдающейся судьбы, которая становится ему по-своему дорога. Для него - скромного, трусоватого, тупо подчиненного иерархии, - это почти бунтарский, революционный поступок! – Может быть, ради него-то и состоялась вся его мышино-серенькая невнятная жизнь?

  Под его взглядом маленькие непримечательные эпизоды обычной женской жизни вдруг обретают измерение, краски, свет, значение, и в этом проявляется глубинный пафос книги: хочется верить, что любая жизнь мерцает тысячами оттенков переживаний и не является ни бесполезной, ни бессмысленной («Нет, весь я не умру…»).

  Когда тебе кажется, что ты понял главную идею книги, начинаешь прогнозировать ее окончание, «со-авторствовать». Но Сарамаго – не ты, и он не был бы великим самим собой, если бы не создал финал, оказавшийся полнозвучнее самого повествования. Вот ради него, наверное, и стоило помучиться и дочитать. Не могу сказать, что выбор этой книги – моя большая удача, но ее эмоциональным пафосом я в конце концов прониклась.

  22

  800