Рецензия на книгу

• 

  MindSuburbs

  10 июля 2018 г.

  Приступая к "Мелкому бесу", с трудом стряхиваешь ощущение, что наконец добралась до чего-то, давно заданного по школьной программе. И темы для сочинения сразу в голове появляются: "Провинциальная жизнь в России начала двадцатого века в романе Ф. Сологуба", "Передонов и "Человек в футляре", "Саша Пыльников - луч света в темном царстве или первый кавайный элемент?", "Порка - наказание или как пойдет?". Как будто сидишь в классе, муха жужжит, часы тикают, скоро сдавать, а ты ещё не успела провести параллель с Гоголем и никак не можешь вспомнить точно цитату про Полония и занавес.

  
  

  "Сологуб — инспектор какой-то школы на Васильевском острове. И какой инспектор!

  — "Федор Кузьмич идет!"… — И самые отчаянные сорванцы сразу присмиревают — знают, что инспектор шутить не любит…".
  Георгий Иванов, "Петербургские зимы"

  
  

  Учитель провинциальной гимназии Ардальон Передонов (Ардалион в переводе с греческого - "замаранный, нечистым творящий") мечтает стать инспектором. Сожительница Варвара уверяет, что для этого он должен на ней жениться, и тогда княгиня в Петербурге, у которой Варвара раньше работала, непременно даст ему место. Передонов раздумывает, пока окружающие пытаются уговорить его жениться на ком-нибудь ещё: у одного приятеля три сестры, у соседки воспитанница. Как бы ни был он гадок (а он гадок и мерзок) - ведь все как-то живут, и с ним можно устроиться. Передонов тем временем от недостатка воображения начинает сходить с ума (подозревает нового гимназиста Пыльникова в том, что он - девочка, например, или искренне верит, что кот ночью надевает голубой мундир и идёт на доклад к жандармскому офицеру).

  Жизнь Передонова полна опасений, подозрений (и справедливых), что над ним смеются, желанием унизить остальных (ей-богу, точно сочинение пишу). Кроме этого, чем ещё можно заняться:
  

  • ждать письма от княгини про назначение инспектором;
  • жаловаться на учеников родителям, чтобы те их пороли;
  • бить стаканы и бутылки;
  • выкалывать глаза картам;
  • пачкать обои;
  • мечтать о том, как кого-то из учеников выпорют;
  • ловить недотыкомку;
  • доносить на всех окружающих;
  • подговаривать вымазать ворота дёгтем досадившей знакомой;
  • не читать Писарева;
  • не есть кушанья, приготовленные по черной книге;
  • не ездить в Петропавловск - там людей на мельнице мелют.

  
  

  "Что было до этого? — То же самое.

  Пустая, бедно обставленная казенная квартира, единицы школьникам, прогулка медленным, «каменным» шагом по пустынным «линиям» Васильевского острова. Одинокие вечера под висячей керосиновой лампой, над «письменными», или, когда они просмотрены, над такой же «каменной», как он сам, как все, его окружающее, — "Критикой чистого разума" — любимой книгой".
  Георгий Иванов, "Петербургские зимы"
  

  
  

  Передонов даже не тьма, он - про полное отсутствие чего бы то ни было человеческого. Поэтому кажется, что линия Саши Пыльникова и сестер Рутиловых - вот она про что-то "уютное, покойное", про веселье. Но там своя тоска.

  "Язычница" Людмила Рутилова сначала из любопытства сходится ближе с гимназистом Пыльниковым. Отношения, которыми сейчас не удивишь, кажется, никого, на момент выхода романа были скандальными - дальше некуда. Но сейчас не об этом. Людмила тоскует о красоте. Наряжает Сашу в античные одежды, наряжается сама, рассуждает о древних нравах. Золотой, но осенний свет. Обречённая попытка сделать явью не ушедшее время, а свое представление о нем (смотри также: Мережковский, трилогия "Христос и Антихрист"). Потому что закончится все ссорами, побоями и раскрытием тайны, о чем автор говорит прямо, но не доходит до этих событий.

  Безымянная провинция (o rus!) в русской литературе - всегда чуть больше, чем просто город. Это и Миргород, и Глупов, все те типажи, которые предугадываешь, только завидев описание. Но и Миргород и Глупов, по моим ощущениям, вневременные и потому живые. Провинциальный город у Сологуба стоит уже по ту сторону реки Смородины, в навьем царстве. Жители - не люди, но те же недотыкомки, научившиеся подражать людской жизни, но не понявшие ее. Или - искаженная античность, сквозь тридцать три кривых зеркала. Неудачливый фавн Володин, чье сходство с бараном так часто подчеркивается, нимфы вроде Вершиной или Грушиной, грации Рутиловы. Все, все скатились кубарем в болота, да во мхи, все они не холодны и не горячи, так, бесы из мелких.

  
  

  "Кирпич в сюртуке". Машина какая-то, созданная на страх школьникам и на скуку себе. И никто не догадывается, что под этим сюртуком, в «кирпиче» этом есть сердце. Как же можно было догадаться, "кто бы мог подумать"? Только к тридцати пяти годам обнаружилось, что под сюртуком этим сердце есть.

  Сердце, готовое разорваться от грусти и нежности, отчаяния и жалости."
  Георгий Иванов, "Петербургские зимы"

  6 понравилось

  281