Рецензия на книгу
Пробуждение
Гайто Газданов
Renardeau_lis4 июля 2018 г.С добрым утром, Анна
«Меня мучает то, что не может излечить даровая похлебка для бедняков… Меня мучает, что в каждом человеке, быть может, убит Моцарт»
А. де Сент-ЭкзюпериВ 1939 году, накануне войны, Сент-Экзюпери с горечью и сожалением писал о том, что современному человеку никто не помогает пробудиться. Нет садовников для людей, которые могли бы вырастить в душе прекрасный цветок, который засыхает в духовной нищете и невежестве. А в 1965 году Гайто Газданов, описывая ту же эпоху, показал такого садовника — человека с неутомимой душой и мещанской оболочкой, которую так старался разбить Сент-Экзюпери.
Гайто Газданов не самый известный в России писатель-эмигрант, скрытый за маститыми спинами тех же Набокова и Бунина. И тут можно без преувеличения сказать — к сожалению. Газданова называют французским писателем, пишущим по-русски, и не зря: в его произведениях так тесно переплетено русская и французская литературные традиции, что порой приходится ловить себя на мысли, какой же это роман — русский и французский? Не тот и не другой, потому что он похож на многое (при чтении нет-нет да и проносятся образы Камю, Достоевского, Гоголя, Мопассана…) и одновременно ни на что. В нём сочетаются и влияние французского экзистенциализма, и исповедальность русских классических романов, и постоянные разговоры о смысле жизни бытии, внутренние споры с Августином, когда персонаж сам воплощается в те мысли, которые озвучивает, становится лишь их рупором. И сам бедный бухгалтер Пьер неуловимо напоминает главного «маленького человека» русской литературы — гоголевского Акакия. И все же он совсем другой.
На первый взгляд Пьер — воплощение того класса средних людей, описанию которого так много уделяется места в романе. Рождённые «в условиях современной цивилизации» это люди без ярко выраженной индивидуальности, плывущие по течению, не обладающие никакими талантами и ведущие скромный образ жизни. Люди-оболочки, те самые, которым никто не помогает пробудиться. И Пьер находит выход — он пробуждается через другого.
Этот на первый взгляд неявный и странный путь, — не дождавшись помощи и добрый руки от другого, Пьер сам становится этой рукой — забирает к себе потерявшую память, сознание и человеческий облик девушку Мари, «бедное несчастное животное», забирает без всякого расчёта, без особой надобности, но с чётким осознанием — он, незнакомый человек, должен ей помочь. И этот тяжёлый путь, долгое возвращение Мари к жизни, к чувствительности, к ощущению себя человеком становится пробуждением от душевного небытия Пьера. Когда Мари становится Анной, той девушкой, которой она была до войны, Пьер становится, наконец, становится самим собой, воплощается.
Это обретение себя через любовь и заботу о другом человеке, через то самопожертвование, в его истинно глубоком ещё не опошленном смысле слова, которое совершается добровольно, без расчета, без всякой рациональности — всё это порой выглядит абсурдным в том мире, который, собственно, остался таким же и по сей день. В Пьере, этом бедном незаметном ничем не примечательном человеке, оказалось больше любви, чем можно было ожидать. Не той романтической идиллической любви, которую придумала для себя Анна и которая так жестоко разбилась о действительность, а того совсем не пафосного возвышенного чувства, которое проявляется в каждодневной механической фельдшерской тяжелой заботе и про которую так лаконично писал Анатолий Мариенгоф: «Любовь, которую не удушила резиновая кишка от клизмы, — бессмертна».
Это роман о живой терпеливой любви, которая оказывается живее и реальнее самых ярких самых романтических фантазий, которая помогает обрести себя, как не помогут никакие книги, никакие экзистенциальные размышления и поиски себя. Это утро жизни, которое может наступить в любой момент, когда человек протянет руку себе — через другого. А разве это не настоящее чудо?
«Я пью за тех, кто верит в чудеса. Я пью за то, что может казаться абсурдом, и за торжество этого абсурда над действительностью. Я пью за непобедимую силу иррациональных и нелепых чувств, которые во всем противоречат так называемому здравому смыслу. Я пью за пренебрежение к элементарным законам анализа. Я пью за глубину невежества тех, кто думает, что все можно понять и объяснить, и убожество тех, которые им верят».9775