Рецензия на книгу

• 

  alshi10 июня 2018 г.

  Ты неси меня река...

  Если в городе есть река... Нет, не так, глупость откровенную ляпнула. Не город владеет рекою, река владеет городом, даже если он присвоил себе ее название и ведет себя как ее хозяин. Когда люди решают создать свое поселение у воды, они питают иллюзию, что приручат ее, поставят себе на службу и станут отдавать ей приказы, но не замечают, как сами становятся ее рабами, как коварно и исподволь точит она камень, задавая жизненный ритм, определяя темперамент, устанавливая границы и рамки дозволенного. Коварная ли, спокойная, быстрая или неторопливая, река – всегда точка отсчета местной системы координат: оказавшись в незнакомом месте, любой горожанин неосознанно старается определить, в какой стороне от него вода. Не все признают эту связь, но все – кроме совсем уж бесчувственных и чужеродных городу субъектов – ее ощущают. Если вы хотите влюбиться – то идете на набережную и под томный плеск зеленоватых вод ищете что-то свое, особенное: поворот головы, блеск глаз, звонкий смех, что-то, что привлечет внимание уже к кому-то особенному. Если вы любите – то гуляете по набережной, едите сладкую вату и мороженое, слушаете уличных музыкантов, целуетесь на фоне отраженного в воде закатного солнца и впервые нащупываете бретельку лифчика, когда вас просят почесать комариный укус. Если же вы стремитесь разлюбить, то вы тем более стремитесь не в парк или на площадь, а именно в то место, где мутные воды унесут тяжкие думы, где речной воздух отрезвит лучше нашатырного спирта, а жизнь покажется не такой уж и отвратительной штукой.
  

  Река – это всегда граница, но преодолимая. Те самые люди, что решили поселиться возле воды осознали, что им ее не обуздать, но придумали, как перехитрить. Мост – совершенно особое место, он – рукотворная точка перехода, не задуманная природой, выбивающаяся из порядка вещей. Недаром древние славяне отправляли своих покойников в царство мертвых именно по Калинову Мосту, что над рекой Смородиной…
  

  У всех рек, с которыми я сталкивалась, был характер (кроме, пожалуй, Москвы-реки). Самая капризная – конечно же, Кубань... Так, стоп. Почему я вдруг вспомнила Кубань, когда должна писать о Дрине? Той самой Дрине, по которой проходит номинальная граница между католическим и православным миром, между Восточно- и Западногерманской Империями, на берегах которой и по сей день происходит воистину вавилонское столпотворение и смешение разных этносов, народов, культур и конфессий? Наверное, из-за начала романа, которое очаровало и околдовало, заставило перенестись из славного настоящего в ностальгически-сладкое прошлое, снова ощутить резкий запах тины и услышать стрекот стрекоз, покрыться мурашками от свежего, невесть откуда налетевшего ветерка и дернуться от комариного писка. Всего несколько строк пробудили в моем сознании собирательный образ летней поездки, с обязательной остановкой на Дону – потому что папа хочет окунуться и папе плевать на чистоту воды, он на Северском Донце детство провел и выжил, с непременным пикником-перекусом на поросшем камышом берегу Еи. С томительным ожиданием приезда, подогреваемым жаром раскаленной машины, с остановкой в Кропоткине – там пекут самый вкусный хлеб, не кирпичиками даже – огромными шлакоблоками, и есть его вкуснее не отрезая, а отщипывая кусочки, благо он мягкий и дырчатый. С первой встречей с Кубанью и гаданием: какой же она предстанет перед нами в этом году? Прозрачной и стремительной? Или зеленоватой и сонной, напитавшейся дождями и талым снегом, опасно плещущейся чуть ли не у края моста? И со второй встречей, ритуально-обязательной, свершающейся по приезду на место, еще до прогулки по саду и пересчета домашних животных, до звонка старым друзьям и первой съеденной абрикосы. Встречи, на которую надо спешить. Вскочить на велик, шины которого дед, начавший ждать нас еще прошлым летом, подкачал и мчаться во весь дух по улице, подымая клубы пыли и разгоняя вальяжных, одуревших от жары гусей, на ходу здороваясь с соседями и кивком головы подтверждая: «да, к тете Тае хохлы приехали»; а мотаниями опровергая: «вот невеста выросла, уже замуж пора». Лететь до самой кручи, кажется, даже не касаясь земли, остановиться, замереть на краю, и поглядеть вниз, где змейкой вьется Кубань. Она никогда не бывала одинаковой, такой как в прошлом году. Всегда меняла изгибы и очертания, затапливала знакомые островки и отмели (а в 2002 даже соседний хутор), создавая взамен новые, неизученные… Эх, как давно это было, как много значило и как просто вспомнилось благодаря нескольким предложениям.
  

  
  Там, где Дрина всей тяжестью своей зеленой и вспененной водной лавины извергается как бы из сомкнутой стены отвесных черных гор, стоит большой каменный мост строгих пропорций с одиннадцатью широкими пролетами. От этого моста, точно от основания, расходится веером холмистая долина с Вышеградом, его предместьями и деревушками в ложбинах между холмов, лоскутной пестротой пашен, выгонов и сливняков, прихотливой сетью межей и оград, узорной россыпью перелесков и отдельными купами лиственных деревьев. И если на долину посмотреть из самой ее глубины, то так и чудится, будто из-под широких арок белого моста вытекает и разливается не только зеленая Дрина, но и весь этот благодатный цветущий край со всем, что на нем есть, и сводом южного неба над ним.
  

  Стыдно сказать, но получилось так, что с самых первых страниц я отдалась автору и позволила ему делать с собой все, что заблагорассудится. Он и делал. Сначала совершенно расслабил непринужденной милотой, а когда оковы моей бдительности окончательно пали, вдруг окунул в суровую реальность. Контраст между разнонациональными детками, рассказывающими страшилки про старинный мост, и реальными страшилками, на этом мосту происходившими, силен, но, как ни удивительно, резкий переход от томных описаний к жизненным реалиям не оттолкнул, а наоборот, еще сильнее завлек. В дальнейшем Андрич еще не раз будет прибегать к этому приему, сначала успокаивая осторожность и убаюкивая внимательность, а потом внезапно выливая ведро реальности на голову. В остальные моменты книга размеренная, спокойная, в ней каждое слово на своем месте, ничего не хочется поправить или передвинуть, все так, как и должно быть. Нас ждет неспешная хроника одного сооружения –Вышеградского Моста – являющегося условным центром повествования, зеркалом каждой из описанных эпох, но не более: понятно же, что произведение, несмотря на название, повествует не о водоемах или инженерных конструкциях, а о штуках куда более хрупких и недолговечных – о людях. А еще о земле, раздираемой постоянными схватками между Империями, до которых ее обитателям и дела особого нет – им бы просто жить, удачно женить сыновей и хоть как-то сплавить замуж дочерей, торговать и покупать, заработать и потратить, да прийти вечером на мост – покурить кальян, посплетничать со старыми друзьями. Разумеется, каждая смена власти вызывает ропот у части населения, но не сподвигает никого на революции, максимум – на пассивное сопротивление и неприятие, крамольные беседы и ворчание. Очень обидно читать о том, как у людей вроде бы все начинает налаживаться, но тут случается очередная война – и снова город наводняют солдаты, растут цены и увеличиваются налоги, вдвойне обидно из-за того, что мир на этой территории не наступил по сей день.
  
  

  Мост Мехмеда-паши Соколовича в Вишеграде
  

  «Мост над Дриной» – роман-хроника. «Роман без героя» (не считать же таковым сам мост?), тем не менее, включает в себя описание множества колоритных, ярких и реалистичных персонажей, их психологически точные портреты и характеристики. Они нарисованы по-моэмски точными штрихами, с поистине остеновской иронией и теккереевской правдивостью. Им веришь. Писатель не перегибает палку с серьезностью щщей (не знаю, как вы, а я не люблю, когда все так серьезно, что кажется эти самые щщи сейчас треснут, в жизни всегда находится место шутке – пусть даже глупой, примитивной, нервной – почему же в литературе нет?), порой даже откровенно стебется и поддерживает мягким юмором в тяжелые минуты. Андрич вообще отлично «чувствует» своего читателя и отвечает на незаданные вопросы ровно в тот момент, когда они возникают. Стоило мне задуматься о положении женщин – автор тут же о них вспомнил, разъясняя заодно, почему ранее женские персонажи в повествовании не фигурировали, или расстроиться, что судьба Али-ходжи и его многострадального уха останутся неизвестными – как вдруг писатель к ней возвращается, будто зная, что этот герой зацепил сильнее всех остальных…
  

  Я узнала о казни посредством колосажания чуть больше, чем хотела знать, но не смогла пропустить ни эту, ни какую-то другую страницу из Вышеградской летописи. Впрочем, самым неприятным оказались не судьбы людей, не судьбы даже поколений (хотя им тоже досталось). Самое страшное подстерегало в конце. Я была предупреждена еще на первой странице, но все равно – гром среди ясного неба. Взрыв моста. Когда нерушимую, казалось бы, конструкцию разнесло на кусочки, мне стало почти физически больно. Это событие стало символом изменения мира, доказательством, что уже ничего не будет как прежде, размеренно и спокойно. Мостом через Рубикон, за которым остались локальные конфликты, сабельные бои, конница и лучники, перед которым виднеются воздушные налеты, газовые атаки, оружие массового поражения, информационные войны… Этот момент будто ставит неутешительный диагноз всему человечеству: если нас не останавливают вечные ценности, то что вообще способно нас остановить в этом стремлении захапать как можно больше? После остается какое-то щемящее чувство пустоты. Да, мост отстроили, потом еще раз разрушили, потом снова отремонтировали – но тот ли это теперь мост, который некогда велел заложить на помин своей души Мехмед-паша Соколи? Не знаю.

  17

  830