Рецензия на книгу

• 

  Carassius5 мая 2018 г.

  Когда английская классика не хуже русской

  Если бы меня спросили, как можно определить жанр «Бремени страстей человеческих», я бы сказал, что это художественно-психологическая биография вымышленного героя на историческом фоне Англии рубежа XIX-XX веков.

  Откровенно говоря, мне роман показался затянутым. Моэм довольно сдержан в стилистическом отношении, в котором он схож с более поздним Хемингуэем, но этим сдержанным языком исписаны несколько сотен страниц. Описание унижений Филипа, страдающего от несчастной любви, во второй половине книги уже начинает казаться бесконечным и попросту утомляет. Возникает впечатление, что любовные страдания приносят автору какое-то наслаждение, которое он переживает вновь, когда пишет о них. Об этом косвенно свидетельствует рассказ о деньгах, данных Филипом Гриффитсу и Милдред — Филип хотел прочувствовать это страдание полностью и до конца. Моэм говорил, что он пишет в первую очередь для того, чтобы освободиться от чувств и образов, роящихся в его голове. В этом смысле, «Бремя страстей человеческих» можно воспринимать не только как художественное произведение, но и как что-то вроде исповеди (нет, не в смысле покаяния).

  Я не припомню книги, в которой эволюция образа главного героя занимала бы столь важное место, как в «Бремени».

  В начале романа Филип — это плохо социализированный подросток, что объясняется отсутствием нормальной семьи и нормальных отношений с родителями. Привыкнув к ощущению своей ненужности для дяди, он заранее готов признать свою ущербность и неправильность, своё отличие от остальных детей; хромота и издевательства в школе только усугубляют эти черты его характера. Естественным следствием его одиночества становится чтение; благодаря книгам его развитие уходит далеко вперёд, и теперь уже он относится к сверстникам с презрением, хоть и продолжает им завидовать. Из-за своего комплекса безотцовщины он легко привязывается к тем взрослым, кто проявил к нему хоть какую-то доброту (учитель Райс, директор Перкинс); в свою очередь, и этим взрослым Филип интереснее, чем другие дети, потому что он опережает их в развитии. Как типичный интроверт, Кэри способен на действительно глубокую привязанность: все те чувства, которые экстраверты распыляют между многими друзьями, он отдаёт немногим или вовсе одному (Розу, например). Но и в ответ он требует не менее глубокой привязанности: не получив её, он разочаровывается в друге.

  Пожалуй, главная особенность образа Филипа — это его желание жить своей собственной жизнью, так, как ему хочется, а не так, как велит ему общество. Он хочет посмотреть мир, попробовать себя в разных занятиях и выбрать действительно своё, а не сидеть в конторе от звонка до звонка. В этом и причина его страданий (есть ещё Милдред, но о ней чуть позже) — как-никак, человеческое существование вовсе не предназначено для счастья, и жизнь карает тех, кто вздумал уклониться от дороги, что считается единственно верной.

  Здорово удивило то, что Филип разорвал старое письмо своей матери, найденное им в бумагах дяди. Зачем и почему? Неужели потому, что религиозность миссис Кэри настолько не совпадала с его собственным мировоззрением, что оказалась ему противна? А ведь это письмо могло бы стать одним из тех немногих предметов, которые напоминали бы ему о матери (мы помним, что случилось с её последней фотографией). Этот момент кажется ещё важнее, если вспомнить, что из-за своего мировоззрения Филип не надеется встретиться с матерью после смерти.

  Мисс Уилкинсон действовала, быть может, и не вполне осознанно, но в полном соответствии со своими собственными желаниями. Чем дело закончится, она знала заранее; и почему бы одинокой даме не поиграть в любовь с молоденьким мальчиком? А вот дальнейшее её поведение — то, как она изводила Филипа своей ревностью, писала ему письма на французском, обвиняя его в холодности — это уже смесь созданной ей самой для себя самой иллюзии (и, опять же, она прекрасно понимала, что её «отношения» с Филипом — это не более, чем иллюзия) и обыкновенного нытья.

  Фанни Прайс уехала учиться в Париж по той же самой причине, что и сам Филип: она сбежала от опротивевшей до смертной тоски рутины лондонского «делового мира». Дороги назад для неё нет — возвращаться к безразличным к её судьбе родственникам она не станет. Эти скучные и ограниченные люди не в состоянии даже понять, что душа может желать чего-то более возвышенного, чем деньги и дешёвые развлечения в часы между добыванием денег и сном, нужным для подготовки к новому сеансу добывания денег. И именно такие люди в нашем мире преуспевают и будут преуспевать, потому что так устроено наше общество, для которого человек с обострённым чувством прекрасного — это аномалия или, во всяком случае, лишний элемент. Трагедия Фанни в несоответствии её способностей её желаниям — она не желает жить в мире, в котором ей предназначено место гувернантки, но стать не гувернанткой, а кем-то другим, она не может — у неё нет для этого способностей.

  Несёт ли Филип ответственность за судьбу Фанни? Вопрос для меня особенно интересный после недавнего знакомства с «Нетерпением сердца» Цвейга. Поразмыслив хорошенько, я отвечу — нет, не несёт. Чужая влюблённость сама по себе ещё не налагает никаких обязательств по отношению ко влюблённому. Ответственность человек в любом случае несёт только тогда, когда он принял её добровольно. И если Антон Гофмиллер в случившемся с Эдит, безусловно, виноват, потому что он принял ответственность за её судьбу, позволив надеть кольцо и сыграв роль благосклонного возлюбленного, то Филип Кэри никаких оснований для беспочвенных надежд девушке не давал. Да и, прямо скажем, никаких добрых чувств, кроме жалости, злобная, хамоватая, завистливая и бесталанная Фанни Прайс не вызывает.

  Вообще, среди этого сообщества художников, похоже, немало таких добровольных или вынужденных эскапистов, выброшенных на обочину жизни «серьёзных» людей или самих бежавших от неё. Исключение здесь, пожалуй, Флэнаган, для которого парижская жизнь и творчество — это юношеский вояж сына богатых родителей. И посреди всего этого стоит Филип Кэри, жаждущий жить жизнью деятеля искусства, но не имеющий действительно заметного дарования для этого искусства, хоть и убедивший себя в обратном. И да, скажу всё-таки — ох, как же Кэри в парижский период своей жизни напомнил мне другого неудачника от искусства — известного австрийского художника. Известного, к сожалению, вовсе не своими картинами.

  Истории обитателей Латинского квартала напомнили «Потерпевших кораблекрушение» Стивенсона, из которых я, собственно, впервые об этом квартале и узнал.

  Довольно долго мне почти нечего было сказать о Милдред. Своё мнение о ней я смог сформировать только ближе к концу книги. Не думаю, что хоть кто-нибудь из читателей может сказать хоть что-нибудь хорошее об этой женщине, беспрестанно твердящей о «джентльменах в полном смысле этого слова», и в то же время не имеющей ничего общего с настоящей леди. Её бесконечный цинизм, потребительское отношение к людям и патологическое враньё делают из неё какую-то омерзительную тварь, для которой важны только собственное самомнение, собственная выгода и собственные развлечения.

  Да, нельзя осуждать человека за отсутствие любви — это дело добровольное, и насильно никого любить не заставишь. Милдред не виновата в том, что она не любит, не может и не собирается полюбить Филипа. Если бы она его просто отшила, дав ему понять, что он ей не интересен и никогда не будет интересен, никаких вопросов к ней у меня бы не было. Но она-то этого не делает! Вместо этого, она нагло использует его, не давая взамен ничего, кроме своего презрения и страданий. Оставаясь на низком уровне развития, она не считает нужным двигаться куда-то дальше; после всех жизненных неурядиц, которые она перенесла, её отношение к жизни и к другим людям ничуть не изменилось. Разве что теперь она готова платить Филипу собой за то, что он её содержит; вот только самому Филипу это уже не нужно. Неспособная на создание чего-то своего, Милдред лишь портит чужое — чужую жизнь, чужое добро. И да, именно рассказ о разгромленной квартире, особенно из-за изрезанных картин, повлиял на моё отношение к ней больше всего. И, в общем-то, место Милдред, которое она заслуживает — именно там, где она оказалась в итоге, и откуда Филип её ненадолго вытащил — совершенно зря, разумеется.

  Милдред совсем чуть-чуть, но всё же напомнила мне Молль Флендерс из романа Дефо. Молль тоже смотрит на мужчин как на источник средств для собственного существования; разница в том, что Флендерс по крайней мере честна с ними и не причиняет им вреда (ну, за исключением одной кражи).

  Отношение Филипа к Милдред и его поведение в этих отношениях вызывают стойкий такой фэйспалм. Это насколько же надо не иметь гордости, да что там, даже обыкновенного чувства собственного достоинства, чтобы терпеть всё это и с счастливой глупой улыбкой наступать на грабли? Возможно, эти эпизоды воспринимаются полнее, если читатель сам страдает от неразделённой любви, а я сейчас чересчур трезв в этом отношении. Замечу только, что отношения героя с Милдред — это прекрасное доказательство того, что любовь — дело совершенно иррациональное, и искренне любить можно и такого человека, к которому твой рассудок испытывает только отвращение.

  Собственная философия Филипа, которую он старался вывести после отречения от живописи, здорово напоминает ницшеанскую. Так же, как и Ницше, Филип строит свою систему на индивидуализме, на противопоставлении личности обществу, на отказе от морали. Схожи и их взгляды на государство, но если для Ницше государство — это однозначный паразит, у которого «даже зубы краденые», то для Кэри это зло, с которым приходится мириться, и которое имеет право на существование постольку, поскольку оно сильнее отдельной личности.

  Насчёт природы совести я с Кэри не согласен: по-моему, совесть — это качество личностное, а не общественное. Хотя на это можно посмотреть и по-другому. Если совесть — это продукт родительского воспитания в детстве (я сейчас не буду касаться религиозной точки зрения, что совесть — это голос Бога или ангела-хранителя), то да, это качество общественное. Возникнет ли совесть у ребёнка, выросшего в лесу с дикими зверями или на необитаемом острове, никогда не видевшего других людей? Я думаю, что нет.

  Мысли Филипа (и Моэма, соответственно) об узоре жизни интересны, но согласиться я с ними не могу. По сути, Моэм вместо того, чтобы попытаться опровергнуть тезис о бессмысленности и бесцельности человеческого существования, поднимает этот тезис в качестве знамени. Вместо того, чтобы попытаться решить проблему, он её отрицает. Для себя я пока что могу разрешить эту проблему так: существование даже самого обычного человека не бессмысленно, если он стал хорошим супругом и родителем, прокормил и воспитал детей, тем самым выполнив свой долг (добровольно принятый, разумеется). Существование писателя, музыканта или художника не бессмысленно настолько, насколько он обогатил культуру человечества. Существование врача не бессмысленно настолько, сколько жизней он смог спасти. То есть, выбор между бессмысленным существованием и осмысленным зависит от решения и действий самого человека. Моэм же отвечать на этот вопрос отказывается; как по мне, его утверждение бесцельности жизни только усиливает и без того неслабое суицидальное настроение в романе.

  Если в первую очередь «Бремя страстей человеческих» — это психологический роман, то во вторую это всё-таки роман социальный. И дело тут не в Торпе Ательни, который не прочь поболтать о том, что в социалистическом государстве ему платили бы пенсию. Моэм рассказывает о нищете настолько убогой и жуткой, что дело доходит до убийства новорожденных детей, которых всё равно не на что будет кормить (замечу вскользь, что изобретение контрацепции в этом контексте пришлось ой как кстати). На фоне этой безрадостной нищеты особенно заметно, каким уважением окружена фигура врача, с которым вежливо здороваются даже гопники в тёмных переулках, не говоря уж о полисменах.

  Социальный аспект романа Моэм раскрывает не только через нищету пациентов лондонских больниц, но и через злоключения самого Кэри. И вот здесь мы подходим к третьей, после психологичности и социальной направленности, особенности романа.

  Штука в том, что обществу вовсе не нужны художники, писатели и музыканты, во всяком случае, в количестве большем, чем минимально необходимое. Обществу нужны люди, вовремя приходящие на работу, прилежно работающие положенное количество часов в неделю, а в свободное время пьющие пиво (тем самым обеспечивая сбыт для отечественной пивоваренной промышленности) и листающие футбольные журналы (тем самым отягощая карманы издателей и губя деревья). Телевизор с новостями в девять вечера во времена Моэма ещё не изобрели, да. А художники, писатели и музыканты нужны в минимально необходимом количестве лишь затем, чтобы развлекать этих производителей прибавочной стоимости в часы между кружкой пива и изучением футбольного журнала, попутно извлекая прибыль для издателей и звукозаписывающих компаний. И если вы считаете жизнь такого общества убогой и уродливой, то у вас в голове если и не дурь, то уж совершенно точно ветер. И вообще, хватит читать рецензию, не то на работу опоздаете. Если вас вышвырнут, будете лежать на лавочке в парке, как Филип.

  Вот поэтому «Бремя страстей человеческих» — это не только психологический роман и не только социальный роман. Это ещё и идеальная антиутопия для мечтателей и созерцателей, искренне верящих в то, что можно жить так, как хочется, а не так, как приходится.

  49

  4,7K