Рецензия на книгу

• 

  Magister_Ludi28 февраля 2018 г.

  Около пяти лет ушло у меня на то, чтобы прочитать эту книгу. Нет, она мне вовсе не была скучна, противна или что-то в этом роде, напротив, я полюбил её с первых строк (пропустив вступление, в силу того, что страницы моего издания склеились, после начали выпадать, я после, уже закончив книгу, прочитал его в другом варианте) и сохранил эту любовь и признательность до самой последней страницы. Просто я не мог читать её долго. Я читал небольшими кусочками, практически всегда с чувством благодарности и радости, а после откладывал, порой на месяцы, чтобы после вновь вернуться, - лишь в конце я сделал героическое (по меркам моего медленного чтения) усилие, и дочитал её в три дня. Могу ли я сказать сейчас об этой книге что-нибудь путное? Не знаю. Но, думается мне, незнание это не лишено некоторого благородства, ибо оно не засоряет впечатление от общения с этим текстом всевозможным сором и прочей трухой. Но, уж коль я ввязался в это, в написание отзыва то есть, сказать что-то всё же придётся. Но это не будет последовательный рассказ — такое я не потяну, да и не хочу, - это будут отрывочные впечатления, ни в коем случае не исчерпывающие, не полные, а так, две-три мысли.

  Может ли быть хоть сколь-нибудь понятна в наше время тема служения в романе, страстная тоска Иозефа Кнехта по тому, чтобы обрести над собой господина? Не смотрел ли кто с пренебрежением на стремление этого по всем признакам благородного господина преклонить колени перед чего-то несравнимо большим, чем он сам. Ведь нас, - воистину, восстание масс, - учили противоположному, нас учили, что человек — это звучит гордо, что «я» пишется с большой буквы (кто выше нас?), и преклонить перед кем-то колени в такой системе координат мыслилось весомым позором, чем-то недостойным человека (Ганди, если говорить о людях, известных большому количеству людей, был последним (и после него они были, но они менее известны, а я забочусь, чтобы все поняли), кто попытался преломить это видение). Весь роман противоположен этому высокомерному параду, утверждая, что человек склонённый не только не унижен, он, человек, и зарождается только тогда, когда служит чему-то высшему (не в смысле пошлейших революционеров и прочих). Это особенно хорошо видно в трёх завершающих историях: Кудесник, Фамулюс, Даса, — за вас.

  Магистр музыки, жизнь и смерть его, как ориентир. Тихость и весёлость. Облагораживающее влияние музыки. Чего стоит творчество, если оно не ведёт к посветлённому состоянию духа? Правда ли, что в Китае, в старые дни, музыке придавалось государственное значение, и тех, кто сочиняет плохую музыку, могли предать на казнь, ибо считалось, что они несут развращение в массы, нарушают равновесие, подрывают самые основы порядка?

  Разминаю во рту слова «кристальность», «тишина», «успокоенность», «созерцательность» - как верны они и как плохо в то же время передают подлинное чувство от чтения, от самой структуры текста (простите за «структуру» - сам не знаю, что говорю, но говорить нужно, а текст, не смысл — сам текст, чернильные закорючки, вибрации голоса, действительно, как река из другого произведения Гессе).

  Плинио Дезиньори, - за тебя. Тегуляриус, - за тебя.

  Фельетонная эпоха?.. Интересно, что сказал бы Гессе, посети он сегодня среднестатистический книжный магазин? Ну, кроме того, что «магия книги» угасла…

  «Переступить пределы!» Отец Иаков, - за вас.

  А ведь Кнехт — идеальный для Гессе персонаж. Первый, кого ничто не тянет, который сам идёт. Он не Златоуст, живущий вихрем западающих в его душу желаний, и уж точно не Эмиль Синклер с его тёмной проповедью, не несчастнейший Гарри Галлер, не Клингзор, даже не полнокровный Сиддхартха, - всё они живут в буре, бушующей у подножия, преодолевая её или подчиняясь ей. Иозеф Кнехт — первый, кто достиг вершины, кто стоит там с лёгкой полуулыбкой, и все его бури — это бури достигшего вершины.

  Мне и самому было приятно сидеть у ног Иозефа Кнехта. Перечитывая первую его встречу с Магистром Музыки — я радовался.

  Однажды я испытал шок. Очередная, но первая, после того, как они не очень хорошо расстались, встреча Кнехта и Плинио Дезиньори. В моём воображении они всё ещё были юношами, и вдруг открылось, что оба перевалили за сорок, воображение создало новых Кнехта и его друга, я был поражён, и меня накрыло чувство, которое посещает, когда завершается история с которой ты успел кровно срастись (о «Властелин колец», о «Гарри Поттер»). Я как-то остро почувствовал не лишённую приятности горечь, когда увидел двух этих мужчин, сидящих друг подле друга, поняв, что происходит сейчас, значимость этого эпизода. Я видел за их плечами их жизнь, их отдаляющиеся воспоминания, их историю (о «Властелин колец», о «Гарри Поттер»). У Александра Введенского есть стихотворение о смерти, которое немного созвучно моим чувствам от этого эпизода — им и закончу (правда в книге нет такого чувства безнадёжности, ибо смерти нет, и по прочтении остаётся только радость и лёгкое светлое чувство).

  Извиняюсь за то, что оно такое длинное:
  Мне жалко что я не зверь,
  бегающий по синей дорожке,
  говорящий себе поверь,
  а другому себе подожди немножко,
  мы выйдем с собой погулять в лес
  для рассмотрения ничтожных листьев.
  Мне жалко что я не звезда,
  бегающая по небосводу,
  в поисках точного гнезда
  она находит себя и пустую земную воду,
  никто не слыхал чтобы звезда издавала скрип,
  её назначение ободрять собственным молчанием рыб.
  Ещё есть у меня претензия,
  что я не ковёр, не гортензия.
  Мне жалко что я не крыша,
  распадающаяся постепенно,
  которую дождь размачивает,
  у которой смерть не мгновенна.
  Мне не нравится что я смертен,
  мне жалко что я неточен.
  Многим многим лучше, поверьте,
  частица дня единица ночи.
  Мне жалко что я не орёл,
  перелетающий вершины и вершины,
  которому на ум взбрёл
  человек, наблюдающий аршины.
  Мне жалко что я не орёл,
  перелетающий длинные вершины,
  которому на ум взбрёл
  человек, наблюдающий аршины.
  Мы сядем с тобою ветер
  на этот камушек смерти.
  Мне жалко что я не чаша,
  мне не нравится что я не жалость.
  Мне жалко что я не роща,
  которая листьями вооружалась.
  Мне трудно что я с минутами,
  меня они страшно запутали.
  Мне невероятно обидно
  что меня по-настоящему видно.
  Ещё есть у меня претензия,
  что я не ковёр, не гортензия.
  Мне страшно что я двигаюсь
  не так как жуки жуки,
  как бабочки и коляски
  и как жуки пауки.
  Мне страшно что я двигаюсь
  непохоже на червяка,
  червяк прорывает в земле норы,
  заводя с землёй разговоры.
  Земля где твои дела,
  говорит ей холодный червяк,
  а земля распоряжаясь покойниками,
  может быть в ответ молчит,
  она знает что всё не так
  Мне трудно что я с минутами,
  они меня страшно запутали.
  Мне страшно что я не трава трава,
  мне страшно что я не свеча.
  Мне страшно что я не свеча трава,
  на это я отвечал,
  и мигом качаются дерева.
  Мне страшно что я при взгляде
  на две одинаковые вещи
  не замечаю что они различны,
  что каждая живёт однажды.
  Мне страшно что я при взгляде
  на две одинаковые вещи
  не вижу что они усердно
  стараются быть похожими.
  Я вижу искажённый мир,
  я слышу шёпот заглушённых лир,
  и тут за кончик буквы взяв,
  я поднимаю слово шкаф,
  теперь я ставлю шкаф на место,
  он вещества крутое тесто
  Мне не нравится что я смертен,
  мне жалко что я не точен,
  многим многим лучше, поверьте,
  частица дня единица ночи
  Ещё есть у меня претензия,
  что я не ковёр, не гортензия.
  Мы выйдем с собой погулять в лес
  для рассмотрения ничтожных листьев,
  мне жалко что на этих листьях
  я не увижу незаметных слов,
  называющихся случай, называющихся
  бессмертие, называющихся вид основ.
  Мне жалко что я не орёл,
  перелетающий вершины и вершины,
  которому на ум взбрёл
  человек, наблюдающий аршины.
  Мне страшно что всё приходит в ветхость,
  и я по сравнению с этим не редкость.
  Мы сядем с тобою ветер
  на этот камушек смерти.
  Кругом как свеча возрастает трава,
  и мигом качаются дерева.
  Мне жалко что я не семя,
  мне страшно что я не тучность.
  Червяк ползёт за всеми,
  он несёт однозвучность.
  Мне страшно что я неизвестность,
  мне жалко что я не огонь.
  

  3

  1,8K