Рецензия на книгу

• 

  miauczelo24 февраля 2018 г.

  Перед нами три члена семьи Тибо: отец и два сына. Отец – сама властность. Не терпящий возражений, не знающий никаких компромиссов, стремящийся к увековечиванию именно своего имени и имени своих сыновей, в отличие от всех остальных представителей рода Тибо. И все таки автор показывает, насколько неверным может быть впечатление о человеке даже у близких ему людей, ведь правда часто узнается только после смерти, в обрывке фотографии, наброске письма, старых записях. И вот уже отец Тибо предстает перед нами не несокрушимой глыбой, а становится более человечным, более мягким, если к такому человеку, как он, применимо подобное слово.
  Антуан живет как живется: занят своим делом, твердо убежденный, что и другие должны делать свое. Он тщеславен, устремлен к цели, склонен к самолюбованию и позе. Он известный врач. И он тоже Тибо. А это значит, что ему необходимо непременно оставить после себя след, и он его обязательно оставит – в психологии, психиатрии.
  И мы видим другого Антуана, Антуана, который уже узнал о своем скором конце. Он, борясь с отравлением ипритом, в свои хорошие дни пишет о войне, о политике, о вещах, которые вряд ли бы заинтересовали бы его прежнего. Он погружен в прошлое, тщательно, срез за срезом препарируя свою душу, анализируя свои поступки и мысли, вспоминая об отце и Жаке, женщинах, которых он любил, о друзьях, которых у него не было. Антуан пишет для своего маленького племянника, пытаясь в тех немногих словах, которые он еще способен написать, рассказать ему об отце, дедушке, уберечь маленького Жана Поля от ошибок, совершенных его дядей.
  Младший брат Жак. Его характер более прост, может, потому, что автор не дал времени ему повзрослеть, отправив в самоубийственный полет. Он максималист, твердо (по крайней мере, когда говорит с другими) знающий, чего он хочет, идеалист. Его устраивает только всеобщий интернационал, только всеобщее объединение, на меньшее он не согласен. Он готов к смерти, но только на своих условиях. На условиях, которые выставит он, Тибо.
  

  
  — Я никогда не был сторонником насилия, — признался он после некоторой паузы. — Но все же как можно колебаться в выборе между европейской войной и восстанием против нее?.. Если бы потребовалась смерть нескольких тысяч человек на баррикадах ради того, чтобы воспрепятствовать бессмысленному избиению миллионов, в Европе нашлось бы достаточно социалистов, которые ни минуты не колебались бы, как и я…

  Что странно: его старшие товарищи прекрасно осознавали ненужность его последнего поступка, понимали, что еще не время, еще не пора, но не вмешались, не сказали «не надо, подожди». Неужели потрясение от предательства любимой женщины настолько велико, что Мейнестрель готов утянуть за собой на смерть и другого человека, оправдывая себя тем, что хотя бы теперь смерть будет не напрасна?
  При окончании чтения этой книги не покидает ощущение избыточности. Избыточности рефлексии, анализа, заострения противоположностей, избыточности споров, сомнений, слухов, сплетен, фактов из достоверных источников, разговоров с представителями власти, сообщений газет после убийства в Сараево. Все это, без сомнения, необходимо, придает героям большую глубину, они становятся ближе и понятней, а волнения, споры, "говорильня", которая началась после выстрела в Сараево, и, без сомнения, гораздо раньше, помогает лучше понять, в каком смятении оказались простые люди, очутившись в вихре взаимоисключающих мнений, догадок и предсказаний. Но всего этого слишком много. На каком-то этапе просто начинаешь захлебываться во всем обилии информации, имена путаются, а подаваемые реплики сливаются в одну многоголосую фразу...
  Книга начинается и заканчивается тетрадью. Тетрадью, которую вел маленький Жак в гимназии, тетради слишком личной и слишком откровенной, чтобы быть понятой взрослыми, и тетрадью, которую ведет его умирающий брат, и то, что он пишет в ней о будущем, заставляет вздрогнуть:
  

  
  Жан-Поль, что будешь думать ты о войне в 1940 году, когда тебе исполнится двадцать пять лет? Ты, конечно, будешь жить в перестроенной заново, умиротворенной Европе. Ты, должно быть, и представить себе не сможешь, что это такое было - "национализм".

  8

  198