Рецензия на книгу
Защита Лужина
Владимир Набоков
Danny_K26 января 2018 г.На шахматной доске, как в клетке
Лужиным он занимался только поскольку это был феномен, — явление странное, несколько уродливое, но обаятельное, как кривые ноги таксы.На шахматной доске, как в клетке, — это, наверное, первая ассоциация, которая возникает при анализе своих ощущений от «Защиты Лужина» Набокова. Чтение этого романа — долгое, длиною в четыреста семьдесят шесть электронно-смартфонных страниц путешествие по замкнутому пространству жизни главного героя, людей, его окружавших, и шахматности — безумия — всего происходящего.
И если сначала при чтении чувства были неясными — толика интереса, надежда на то, что книга окажется достойной, три грамма сочувствия к героям, что-то ещё, может, понимание, а может, наоборот, — то потом эти неопределённые ранее ощущения принимают словесное воплощение, Набоков так прямо и говорит:
И она почувствовала бессилие, безнадёжность, мутную тоску, словно взялась за дело, слишком для неё трудное.Жизнь Лужина — шахматная игра. Забитый, маленький мальчик, он не жил до знакомства с шахматами, будто существовал в каком-то ожидании, как деревянная фигурка, которую уже начали делать — уже назвали Лужиным, отобрав имя, — но ещё не завершили, потому не ясно, чем она станет, пешкой ли, ферзём ли или, может, ладьёй. И вот Лужин узнал шахматы, и всё — он попал в шахматное поле, ловушку, клетку, сначала дававшую свободу: сколько комбинаций и задач! Но потом затёршую всё за её пределами, обратившую шахматную судьбу — вундеркинд! известный игрок! гроссмейстер! — в шахматное безумие, в котором никакая рокировка не поможет, которое напоминает патовую ситуацию, всё одно и то же, и из этого не выбраться.
Жизнь Лужина могла бы изменить его родня, так и оставшаяся безымянной жена или её родители, но все они — несчастные литературные люди. Не в том смысле, что литература для них много значит, но в том, что они все в чём-то литературные образы — тургеневская барышня, её мать-казак и др., — и это видно отчётливо, Набоков и не пытается воссоздать реальность, нет, он создаёт литературу, партию, комбинацию. И литературность, бесспорно, вписывается в концепцию романа, она уместна, но она всё сильнее и сильнее заключает читателя в клетку шахматной доски — уже даже не во всю целиком, «к а к в клетку», а в одно поле, тёмно-коричневое, где-то в середине, откуда видно остальные, но не то, что вне, и откуда никуда не деться.
Вот и Лужин не может сбежать от своей шахматной судьбы, потому что волею игрока-Набокова, кроме шахмат, ему не дано ничего, только смазанные чувства к жене, которые ни во что бы не вылились — шагать Лужин может только конями и слонами, но не по жизни, — если бы она сама себе не надумала его образ и своё место рядом с ним, не взяла на себя роль спасителя.
Лужин загнан, кроме того, в клетку нерешённой задачи, как найти идеальную защиту сначала в партии с умелым шахматистом, а потом — от чего-то неясного, шахматно-прорвавшегося в реальность: судьбы, безумия. И выход, который он находит, настолько же предсказуем, как первый ход е2-е4. И если для Лужина это попытка выйти и обмануть предопределённость, то для читателя — возможность наконец шагнуть с душной, сумасшедшей, литературной шахматной диски, полной не людей — фигур. И желательно скорее забыть эту партию с Набоковым. В чём-то интересную, но… выигрышную для последнего, а не первого.
Это был слишком долгий мат в четыреста семьдесят шесть страниц.273,3K