Рецензия на книгу

• 

  GrimlyGray6 января 2018 г.

  Надежда как болезнь

  Агностицизм так популярен, потому что человечеству необходима тайна. Есть набор вещей, в которых мы можем быть уверены, но есть и такие, при взгляде на которые можно только развести руками и сказать «Извините, но я даже не знаю что об этом подумать. Поэтому давайте-ка мы оставим всё это в покое».

  С этой тайной можно как-то играться и забавляться. Не обязательно воспринимать что-то недоступное нашему разумению всерьез. Популярность агностицизма равна популярности насмешек над любой тайной. Но не обязательно втаптывать тайну в грязь. Суть в том, каким образом уравновешиваются чаши весов тайны и реальности. Случается приравнивание реальности к мистерии, романтическое «в одном мгновенье видеть вечность». Другой вариант предполагает ироничный взгляд на тайну.

  Чтобы как-то преодолеть скуку обыденной жизни мы стремимся привнести тайну в то, перед чем обычно разводим руками. То, что мы не знаем, что об этом думать, не отнимает возможности предполагать и фантазировать. И здесь сталкиваются две противоположные силы, которые борются в каждом из людей: жажда тайны и стремление к упорядочиванию. Есть в этом что-то джойсовское (а в Джойсе играет его томистское образование). Если мы и погружаемся в хаос, то хаос тоже должен быть упорядоченным, работающим по определенным законам.

  Искусство по-разному препарирует эту идею. Есть, конечно, громоздкая интерпретация – «Улисс», с иронично описанными в нем дискурсами, которые кружатся вокруг некоего эвримэна, всечеловека – Леопольда Блума. Но нам стоит пристальнее посмотреть на поп-культуру, в конце-то концов, с классикой всё более-менее понятно.

  Например, Тим Бертон успешно эксплуатирует представление о загробном мире как об идентичном миру живых. Только с музыкой, песнями и в сказочном антураже. По сути, «Кошмар перед Рождеством» или «Труп невесты» - произведения одного порядка. Всё это сказки, где привычные герои заменены на тех, кто обычно находится по ту сторону баррикад – чудовищ, монстров, живых мертвецов. Простая смена ракурса делает банальную историю свежей. А еще мертвецы такие милые...

  Другое дело, когда тайне оборачивается скукой. Оказывается, в тайне нет никакой загадки, и все переживания совершенно напрасны. Как когда-то Хайдеггер сказал об Аристотеле «Аристотель родился, жил и умер». И никакой тайны, интриги или мистерии (хотя, понятно что Хайдеггер имел в виду совершенно иное – мысль о том, что биография философа никак не относится к его мыслям), но выражение все таки в тему.

  В романе Чака Паланика «Проклятые» обласканный и воспетый многими мистиками Средневековья (а также Данте Алигьери) ад предстает совершенно обычным местом. Да, присутствуют клетки, адское пламя, демоны, которые пожирают несчастные души, которые тут же восстанавливаются, чтобы принять на себя новые пытки… Но, в то же время, в аду есть свой бюрократический аппарат, рабочие места и многое другое. На самом то деле… могло бы быть поинтереснее. Нет, ну правда, кипящие котлы, демоны и океаны мертвых эмбрионов, это очень захватывающе, но обычно все равно кажется что ад не исчерпывается только этим.

  В этой ситуации скуки, жуткой обыденности и блуждают герои романа. В центре истории – несовершеннолетняя дочь голливудской звезды и миллионера. Умная не по годам, расчетливая, умеренно комплексующая по поводу избыточного веса. Она не похожа на бывших классических лузеров Паланика. Она не похожа, допустим, на Данте в «Божественной комедии», поскольку быстро берет инициативу в свои руки. А местный вариант Беатриче – сводный брат Горан, появляется уже в последней трети книги, а вовсе не ждет её на вершине рая. И Мэддисон достаточно умна и цинична, чтобы видеть в своём чувстве самоосознаваемое безумие первой любви, а не «любовь, что движет солнце в море звезд».

  Но стержень романа - борьба творца и творения. В «Проклятых» дана лишь завязка этой идеи. А самого Паланика больше занимает идея бюрократичного, скучного ада. Никто не станет воспринимать эту идею всерьез, но если рассматривать её с позиции красоты концепции, в ней открываются две плоскости. С одной стороны, в идее говорится о том, что небытия нет, мы не умираем насовсем, и загробная жизнь все-таки существует. И Жан-Поль Сартр и Симона де Бовуар, в которых наряжаются герои на Хэллоуин, эти певцы небытия неправы. С другой стороны, очень печальн, что жизнь после смерти не отличается от досмертной жизни. Есть и что-то архаичное, языческое в том, когда загробная жизнь – калька с реальной, только из неё вырезаны определенные моменты. Еще до отторжения собственной человеческой сущности, когда люди делали весь мир калькой с самих себя, считая человека космосом, а космос - человеком. Теперь же, после долгого периода настойчивости на какой-то трансценденции и метафизике, загробный мир, предстающий как копия бытовой жизни, становится чем-то по-особенному страшным и неприятным.

  Оказывается, что загробная жизнь, она такая же, как и просто жизнь. И нет выхода из порочного круга, нет никакой тайны, кошмарного порога, все обыденно. Из круга жизни и обыденности никак не вырваться. Везде действуют одни и те же законы. И остается та самая небольшая частичка, которая обещает подлинный кошмар, та маленькая тайна ада, о которой не сразу можно догадаться. Ведь, в конечном итоге, жизнь после смерти не отменяет универсальных законов экзистенции. Смерть – действительно конец. И, несмотря на продолжение существования в аду, никакого больше продления экзистенции нет. Здесь остается место для существования, но нет пространства для сущности. Именно это Паланик и рассматривает как истинный ад. Это совсем не терзание демонами, не пытки и даже не кафкианская бюрократия адских пространств. Ад – клетка, в которой заперта личность, для которой уже нет никакого применения. Физическая смерть – не самое страшное. Смерть надежд, ожиданий и мечтаний страшнее. Не зря героиня на протяжении большого числа страниц утверждает, что все еще страдает от тяжкой болезни – надежды. От которой в аду нужно избавляться как можно быстрее.

  8

  1,5K