Рецензия на книгу
1984
George Orwell
Enseika19 декабря 2017 г.О последнем человеке замолвите слово
Эта рецензия появилась, потому что меня уже бомбит от бесконечных рецензий типа "Как мощно Оруэлл изобразил СССР" и "Государство — зло ай-яй-яй".
Не будучи поклонником СССР формата 30-х годов, я всё же не думаю, что Оруэлл изобразил в Океании только СССР. Срисовывал с рассказов о СССР, да, но в той же мере что и с чекистских тюрем в Испании, и со слухов о нац.-соц. Германии — но всё это не исчерпывает основного замысла книги; он изобразил доведённое до абсурда тоталитарное общество не для того, чтобы приравнять государство как таковое к мировому злу или разоблачить конкретно товарища Сталина (ведь последнее уже было сделано в "Скотном дворе").
Во время чтения мы узнаём, что, несмотря на страстное желание главного героя свергнуть Старшего Брата, Уинстон Смит для этого ничего не делает, зато, представьте себе, ведёт дневник, трахается ради удовольствия, покупает пресс-папье, читает трактат о революционной борьбе (и не дочитывает). И какой бы даже самый упёртый диссидент не желал видеть в нём в Оруэлле — Войнич, в Смите — Овода, а в О'Брайене — Монтанелли, Ежова, Ягоду, но всё же и ему по ходу сюжета придётся понять, что книга не про бунт, точнее не про классический бунт. Смиту в отличие от метавших когда-то бомбы подпольщиков нужна не справедливость, а свобода, которая зачастую ошибочно понимается как возможность делать, что хочешь. Но для Смита, живущего в постоянной атмосфере страха и подозрения, свобода — это возможность не делать того, чего делать не хочешь. Итак, Оруэлл писал не о пламенной борьбе с государством, но тогда о чём?
Известно, что Оруэлл не любил интеллектуалов, и, тщательно скрывая свою высоколобость, держал позиции не замордованной гуманитарным образованием бедноты; он, кстати, даже периодически переодевался в лохмотья, скитался по ночлежкам, тем самым наступая на горло итонскому воспитанию. Совсем иное дело его современники: в переломные годы на его глазах десятки писателей, пускаясь в изощрённые софизмы, бежали под крыло идеологических режимов: немцев, итальянцев, большевиков, — и неудивительный переход интеллектуалов в ряды идеологических функционеров продиктован не только соображениями безопасности и выгоды. Один из героев «1984» Сайм, умница и интеллектуал, корнал язык искренно, видя в этом залог прогресса человеческого общества, ведь уменьшение словаря и усекновение «лишних» интерпретаций обещали не одну лишь упорядоченность быта — они обещали ясность мышления.
Причины жажды ясности, развращённой двоемыслием, замутнённой ложью о прошлом и настоящем, подкреплённой разрывом доверительных семейных отношений и сублимацией сексуальных импульсов в пятиминутки ненависти, причины её — в человеческом, слишком человеческом.
Цель пыток, происходивших в комнате 101, заключалась не в том, чтобы подопытный, испытывая боль и страх, сломался, нет, а в том, чтобы прозрел. В чём же недостаток свободомыслия? "Слабость свободомыслящих", — писал Рюноскэ Акутагава, — "состоит в том, что они свободомыслящие".
Уинстон предаёт Джулию не только из-за страха, но и из-за растерянности: ему-то в отличие от О’Брайена не на что опереться, у него нет ни точки опоры, ни вектора. Желание быть хоть в чём-то твёрдо уверенным — такое желание присуще каждому, и потому в таких условиях идеология воспринимается не как средство угнетения, а как освобождение из темницы. Заметьте, принципиальное отличие борьбы оруэлловской Океании от чекистов и гестаповцев с инакомыслящими заключается не в том, чтобы добиться изоляции преступника, предварительно выбив чисто формальное покаяние угрозами или напирая на жертву ради священного дела (см. «Слепящую тьму» ), а в том, чтобы заставить его покаяться искренно, что на первый взгляд кажется фантастикой: ведь бывали же случаи, когда вся стальная карательная система неожиданно ломалась на гранитных людях вроде Андреаса Нина, Александра Андреева, Юрия Домбровского или Варлама Шаламова, которые спустя годы выживали или умирали убеждёнными в своей правоте. Оруэлл учёл и это.
В диалоге О'Брайен всегда оказывается на шаг впереди Уинстона, и не только потому, что он может убеждать болью или психотропным воздействием. "Вот пять пальцев. Видишь — их пять?" В этой сцене важно всё: и то, что Уинстон действительно какое-то время видит вместо четырёх пальцев пять, и то, что он видит именно пять, а не два или шесть.
Логика и память оказываются рудиментами в новом шизофреническом типе мышления. Незнание — это сила, потому что, если истина не является самоцелью, то нет смысла определять истинность газетной статьи с фотографией, или с кем воевала Океания, нет смысла даже заботиться о логичной стройности утверждений, и война может быть миром, а свобода — рабством. В конце концов, если ты один знаешь правду, то откуда тебе знать, что это правда? Иными словами, если объективной истины нет, то стремление к ней — ошибка, искривление, болезнь. Оруэлл, читавший Достоевского, с дьявольской проницательностью угадал, что нигилист куда ближе к тоталитарному психозу, чем кажется на первый взгляд. О’Брайен, упоминая коллективный солипсизм, который в философии лишь оксюморон, всё же уточняет, что нет, и это не то, потому, что у чистого сознания нет ни цели, ни задач, ни курса. А вот у него, ведомого идеей единой власти, они есть.
Изначальное название романа «Последний человек в Европе» кажется мне хотя и менее интригующим, зато более точным: Партия лишила Смита обычных человеческих слабостей: способности сомневаться в своих решениях, способности ошибаться в своих поступках, способности любить, выбив голос инстинктов пытками и предательствами, и способности сострадать — Партия лишила Смита слабостей, которыми были источниками обычных человеческих достоинств.
Происходящее в «1984» многие воспринимают, как анти-эталон отношения государства к обществу, как схватку несправедливой машины государства с героями-одиночками, однако это ведь не о них, а о нас, государство – не ОНО, но МЫ. «1984» — не столько признание силы за идеологией, сколько констатация нашей перед ней слабости.
Содержит спойлеры16554