Рецензия на книгу

• 

  GrimlyGray14 декабря 2017 г.

  Все книги Пелевина расшифровывают сами себя. Прочитав тот или иной роман, можно спорить об оттенках и аспектах, но магистральная мысль почти всегда ясна, подробно описана и разжевана. Пелевин, отчасти подражая Набокову, свободно раскрывает приемы, которыми пользуется. Проделав фокус, он тут же показывает, как он это сделал, и лишний раз подтверждает нам иллюзорность всего вокруг, в том числе и литературы. Кроме того, он тщательно прописывает контекст своих размышлений (шутку про Чжуан-цзы и бабочку вставить сюда).

  И новая книга Пелевина почти неотличима от всех остальных. В зависимости от позиции наблюдателя, это может быть хорошо или плохо. Как в том мысленном эксперименте Эрвина Шрёдингера. Этому коту тоже нашлось место в «Любви к трем цукербринам». Как и теории мультиверса. Пелевин привычно нанизывает разные идеи и концепции одну на другую, чтобы создать контекст для своих размышлений. Здесь есть и мультивселенная, агностицизм (бессильный творец, мучимый своими творениями), временнАя природа зла и творчески переосмысленная палингенезия Шопенгауэра.

  Совмещение и описание этих идей представляет собой примерно треть от объема книги. По масштабу эта экспозиция напоминает описание мира в романе «S.N.U.F.F.». Однако у «Снаффа» и, кстати, у многих удачных книг Пелевина, есть черта, которой нет в «Любви». Эта черта – эклектика. У Пелевина всегда хорошо получалось прописать параболу, которую описывали древние мифы и легенды, обнаруживаясь в нашем времени. Через оккультные ритуалы открывалась скрытая природа вещей, механизмы существования мира.

  В «Снаффе» древностью предстала наша современность, но это было очаровательно: Монтень Монтескье, «Мёртвые листы», цитаты из Сержа Генсбурга, целлулоид и герб с чертой под названием «Жижек». В «Любви» есть только редкие кивки к египетской мифологии (вторую шутку про Чжуан-цзы вставить сюда). Нельзя настаивать на том, что в «Любви» должно было бы то же самое, но нужно признать, что мир, описанный Пелевиным, не просто мрачный, он не выглядит живым. Он не выглядит как та пресловутая коллективная иллюзия, в которую мы все верим сколько-то тысяч лет. Чем грандиознее обман, тем сильнее впечатление от его развенчания. А в «Любви», скорее, дешевый блокбастер с канала «ТВ3», чем большой вселенский обман.

  Почему так вышло? На этот вопрос можно дать разные ответы. Отчасти виноват указанный выше бэкграунд. Оправдание автора из вступления справедливо – книга имеет мало общего с нашей реальностью. Все здешние анекдоты по большей части контекстны и их смысл распространяется только внутри выдуманного мира. И чем плотнее он продумывает контекст, глубже прорабатывает мир, тем менее жесткой становится сатира, издёвка и ирония, поскольку относятся они только к выдуманному миру. Грандиозность обмана в других книгах Пелевина в большой степени создавалась тем, что мы на каждой странице видели приметы нашей реальности.

  Другой причиной может считаться сама структура книги. Здесь стоит вспомнить Сорокина, потому что логика повествования «Любви» очень похожа на структуру «Голубого сала». Только у Сорокина вышло намного лучше, поскольку смысловым стержнем было что-то осмысленное и материальное. В «Любви» мы следуем за взглядом и мыслью рассказчика, подобно той логике, по которой развивается сновидение. Разница в том, что абсолютный перенос логики сна на литературу не дает ничего хорошего. У Сорокина лишь подобие сновидческой логики, как и у Кафки или сюрреалистов – за абсурдностью скрывается жесткий и продуманный сюжет.

  Следование за рассказчиком создает и еще одно отличие «Любви» от других романов Пелевина. Любой, кто читал другие книги Виктора Олеговича, мог заметить, что стандартная форма его романа – платоновский диалог. Это стандартный прием философского романа – разговор ученика и учителя, в котором раскрывается правда о мире. В «Любви» редукция сюжета и диалога достигла предела. Действия в книге, как такового, нет. Разговоров тоже. Мы слышим нескончаемый монолог одного и того же человека, который свободно перескакивает с одной темы на другую и слышим ответы еще до того как успеем задать вопросы. Пелевин будто бы окончательно решил распрощаться с инкарнацией ученика и окончательно примерил на себя облик Чапаева, который достиг просветления и имеет право называть монаду «мандой».

  Здесь должен был бы быть вывод о том, что писатель Виктор Пелевин исписался и скатился в откровенную глупость. Но его здесь не будет. Можно лишь сказать, что у него очень опасная позиция. Пелевин поставил очень многое на личное остроумие, оставив на полке всё остальные приёмы, которые делают литературу тем, что она есть. Да, мы вроде договорились, что постмодернизм должен убить сюжет, автора, героя и всех остальных. Сюжет Пелевин убил уже давно, героев добил по пути к «Любви», оставив только выдуманный мир и размышления о нём, то есть, все те иллюзии, от которых нам давно бы уже пора избавиться.

  9

  1,5K