Рецензия на книгу

• 

  Monti-Ho14 декабря 2017 г.

  «…она созерцала невидимую панораму в пустоте»

  В этой книге есть своя магия. Ее атмосфера очень призрачна. Она разговаривает с вами почти без слов, такое ощущение, что все слова – это лишь необходимый минимум, чтобы вы восприняли повествование в своей несловесной воплощенности, неинтерпретированности мысли в слова. Хотя, заметила, почему-то большое внимание автор уделяет цвету – автор все время описывает цветовое содержание одежды Анны, предметов, пейзажа (правда, довольно скупо). Очень много белого цвета вокруг Анны…
  Первая часть вообще показалась для меня какой-то «сухой» и условной. Это было, возможно, отражением той бесстрастности в которой пребывала героиня, переживая «умирание» своих чувств к прежде близкому ей мужчине и желание закрыться от своей боли в сугубо прагматических заботах с имуществом. Но это вызывало недоумение – зачем так подробно про все эти дела, упаковку вещей, улаживание каких-то хозяйственных и юридических нюансов? В чем готовящаяся интрига?. Даже поначалу казалось, что это своего рода детектив или триллер… Было скучно, пока описывалось, как Анна распродает вещи, как готовится к новому этапу жизни…
  

  
  «Если назвать судьбой тот порыв, который зарождается в иной, нежели мы сами, точке мира и овладевает человеком, чтобы увлечь его за собой, хотя сама природа этой силы для него непостижима, значит, у нее была судьба. И она это ясно сознавала. Она говорила себе: «Не знаю, куда я бегу, но твердо знаю, что поступаю правильно. Где-то должно быть нечто такое, чего мне не хватает и что станет, я в этом уверена, моей землей обетованной».

  Однако, уже во второй части книги, образ Анны стал более интересен, как и сюжет. Она предстает какой-то бесстрастной женщиной, бегущей от боли разочарования, или от себя… Причем образ постоянно ставит в тупик явными противоречиями: поступает она решительно и последовательно как человек, который хорошо понимает, чего он хочет, и в то же время постоянные изменения в действиях заставляют думать, что она потерянна и слаба… Потом, когда она живет на острове, и в ее жизни появляется Магдалена и Джульетта, то кажется, что это и вовсе другой человек. Мне показалась она более реальной в конце книги, когда описывается ее жизнь после смерти матери. Поэтому создается впечатление, что образ Анны Хидден какой-то постоянно ускользающий, неопределенный. Такое ощущение, что автор описывает отчасти реального человека, музыканта, но что-то придуманное автором с образом реального человека не совсем «срослось», и потому нет ощущения цельности образа.
  Анна – гений, это не обычный человек, а другое существо… Для простых людей гении непонятны, но они не менее реальны, чем все вокруг… Для простого обывателя, она как та самая вилла – видны лишь фрагменты крыши, по скупым элементам которых и вовсе ничего не поймешь, стоя внизу у берега… Но, в любом случае, язык книги – это нечто не художественное в обычном понимании литературного слога. Это - то ли звуки музыкального образа, то ли «мазки» некоторой картины. Возможно, это словесное воплощение музыки, которую писала героиня.
  

  
  «Главная особенность пьес Анны Хидден заключалась в резких остановках. Никакого финала – просто внезапная тишина, которая выглядела чистой импровизацией и возникала в худший момент – тот самый болезненный и напряженный момент, когда слушатель с полным правом ожидает естественного завершения темы»
  «Вот так же и произведения создают автора, который им нужен, выстраивают биографию, которая им подходит».
  

  Причем, образ бесстрастный, он лишь «инструмент»… Анна – это «клавиши», которые играют неземное произведение…Вы слышите его сами, так как слышит его автор. Но в ней что-то огромное… такое ощущение, что она свела себя к некоему минимуму, отрешившись от обычного мира, чтобы стать огромным порталом для чего-то космического…Она, Анна, постоянно «умирает», на протяжении всей книги: в фактах своей личной жизни, в вещах, в местах обитания, в фотографиях, в воспоминаниях о прошлом, в семейных и дружеских связях, когда переживает потери, в чувствах и привязанностях. Чтобы уже жить, но в ином измерение.
  

  
  «– В пчелином мире рабочие пчелы, взрослея, изменяют свой статус. В первые дни они трудятся как чистильщицы, потом как кормилицы, потом, на второй стадии взрослой жизни, строят восковые соты, а дальше, до самой смерти, добывают мед. Я тоже к старости превратилась в добытчицу меда».

  Книга очень многослойная, очень фрагментарная и текучая одновременно. В ней много тем, которые лишь отмечены штрихом, и предложены читателю для собственных размышлений и "раскопок". Она, словно произведение искусства, в которое вглядываешься, вслушиваешься, которое впитываешь как непостижимую красоту, но до которой никогда не дойдешь. Потому что в ней есть неуловимое волшебство, как сама музыка, которую можно созерцать, но в «руки не возьмешь», и словами не выразишь…

  
  «Анна Хидден:
  – Музыка образуется во мне без помощи инструмента, большей частью когда я стою, высоко подняв голову и крепко сжав губы; она звучит в замкнутой пустоте рта, во всем пространстве верхней половины тела. И, подобно оргазму, музыка захлестывает вас с головой. Все, что написано за инструментом, или с помощью инструмента, или с оглядкой на инструмент, подчиняется лишь тому, что способен выразить данный инструмент, ограничено его возможностями и перестает быть музыкой. И утрачивает суть»
  

  Чувствую, что вернусь к этой книге… Она была прочитана практически одним «глотком», потому что невозможно было оторваться… Но это не эмоциональный восторг (на оценку в 5 баллов), а здесь более сдержанное чувство завороженности загадкой, глубиной неведомого… Мне значительно больше понравился здесь Киньяр, чем в ранее прочитанной книге «Лестницы Шамбора». Хотя и для той книги нужен, я думаю, повторный опыт прочтения…
  Это особенная книга, для которой у меня будет «отдельная» полка в памяти.
  

  
  «Бывает, что у человека внутри – даже если он не композитор – внезапно начинают звучать никогда не слышанные мелодии. Нужно тотчас записать их. Потом можно работать или не работать над ними. Эти призывы не обращены ни к кому конкретно – и уж никак не к тем, кого зовут (ибо нужно признать, что все, к кому они могли бы взывать, если бы стремились к этому, уже мертвы)».

  9

  706