Рецензия на книгу

• 

  bastanall13 декабря 2017 г.

  О прерванном акте чтения

  (Осторожно, возможно обрушение спойлеров!)

  Самое главное в постмодернизме — это не о чём книга, а то, какое она произвела впечатление на читателя. Мои разрозненные впечатления от романа Итало Кальвино «Если однажды зимней ночью путник…» лучше всего могла бы передать цепочка цитат (раз, два, три), и это было бы так по-постмодернистски... Но чем фрагментарнее повествование, тем сильнее мне хочется написать классический отзыв с прозрачной композицией и однозначными выводами. Итак...

  Личные впечатления. Мне понравилось это приключение (точнее, испытание на интеллект, но не на эрудицию, которой я не особенно блещу), и как верно заметил где-то в тексте сам Кальвино (если это был он), только фрагментарность постмодернизма позволяет писателю полностью самоупраздниться и раствориться в тексте — думаю, Кальвино это удалось, а чтение удачного эксперимента само по себе приятно. Особенно с учётом того, что автор не применяет к нам того же насилия, которому подвергал своих героев — Читателя и Читательницу: в целом автор не прерывает наше чтение на самом интересном месте. Разговоры героев о прерванном чтении напомнили мне рассуждения другого героя из другого романа о сексуальности текста, только у того автора итогом «полового акта» выступает создание книги, а у Кальвино — её прочтение. Впрочем, всё это — не более, чем домыслы.

  Достоинства: головоломность постмодернистского произведения — но не безнадёжная, а со вполне осязаемыми ответами; настоящая метапроза — т.е. проникновение процесса чтения в процесс написания книги и наоборот; мастерское преображение писателя от одной мистификации к другой; приключения, о которых настоящий Читатель может только мечтать; образность; тонкая сосредоточенность мыслей на процессе мысления (именно мысления, а не мышления); своеобразный трактат о чтении.

  Недостатки. На мой взгляд, автор пытался осмыслить процесс чтения с разных позиций слишком часто, — эта разрозненность мешает увлечься и дойти до логического конца хотя бы одной из позиций (или он этого и хотел?). А ещё, хотя мне и понравилась метапрозаичность, к моему глубочайшему сожалению, под конец книги она сошла на «нет». Что я понимаю под метапрозаичностью? Это когда главного героя (каждого из апокрифов) нельзя приравнять ни к автору, ни к читателю, потому что он производит впечатление полностью самостоятельной личности; он осмысляет каждое своё действие: не «Я мыслю, следовательно, существую», а «Я мыслю о том, как я мыслю, — следовательно существую»; герой знает, что он — в романе; страница для него такая же географическая точка на карте бытия, как для нас — соседняя улица или магазинчик за углом, абзац — как помещение; он не рассказывает всего и сразу, пытается разговаривать с читателем, но, запертый в монологе, может лишь придумывать за читателя реплики; это всё — метапроза. В первом апокрифе («Если однажды зимней ночью путник») мы не читаем, а скорее смотрим на книгу так, как мог бы смотреть Читатель, а в последнем апокрифе («Что ждёт его в самом конце?») нам уже и в голову не приходит, что кто-то кроме нас может читать эту книгу, — клубы пара больше не обволакивают краешек абзаца, вместо этого якобы автор якобы книги банально пишет о том, как мимо проехал поезд. Справедливости ради, надо признать, что в последнем апокрифе не было поезда (но мысль вы уловили, да?), а в предпоследнем — метапрозаичность ещё разок махнула хвостом вороной кобылы и сгинула, будто её и не было.

  Стилистика: автора можно бесконечно хватить за то, что он меняет стили как перчатки — и так мастерски, что невольно веришь: апокрифы действительно могли быть написаны разными людьми. Вечное безымянное «я» говорит то с мальчишеской порывистостью и жестокостью, то с неуверенностью, одна которая только и может быть присуща мёртвому языку исчезнувшего народа, то с поистине восточной чувственностью, то с типично европейской скрытой иронией. И только одно выдаёт Кальвино: когда тот или иной персонаж начинает размышлять о сущности книг и чтения — их голоса звучат одинаково.

  Анализ структуры. По сюжету Читатель десять раз начинает новую книгу, рассчитывая продолжить прерванное чтение, — и раз за разом каждая из книг ускользает от него. Ближе к концу, так и не смирившись с поражением, Читатель обнаруживает перед собой ещё два «зачина». Мы слово в слово повторяем его путь, при этом всё время читая ровно на одну историю больше — историю Читателя. Такова наша доля. И это наводит на интересные размышления о том, что однажды кто-то где-то точно так же будет читать и нашу историю. Это что-то из вечного, аллюзия на зачин, который испокон веков был одним и тем же для всех историй:
  

  
  — Позвольте взглянуть, — просит шестой читатель, снимает очки от близорукости, кладёт их в футляр, открывает другой футляр, надевает очки от дальнозоркости и читает вслух:
  «Если однажды зимней ночью путник, неподалеку от хутора Малъборк, над крутым косогором склонившись, не страшась ветра и головокружения, смотрит вниз, где сгущается тьма, в сети перекрещенных линий, в сети перепутанных линий, на лужайке, залитой лунным светом, вкруг зияющей ямы. — Что ждёт его в самом конце? — спрашивает он, с нетерпением ожидая ответа».
  Сдвинув очки на лоб, он говорит:
  — Готов поклясться, что роман с таким началом я уже читал... У вас ведь только начало, и вы хотели бы найти продолжение, не правда ли? Беда в том, что когда-то так начинались все романы. Одинокий путник шёл по безлюдной дороге. Вдруг что-то привлекало его внимание. Он думал, что в этом кроется некая тайна или предзнаменование. Тогда он принимался задавать вопросы. И ему рассказывали длинную историю...

  Автор ничтоже сумняшеся предлагает в произведении несколько его разгадок, и только читателю выбирать, за какой путеводной нитью последовать. Возможно:
  ◙ прав профессор Уцци-Туцци, и каждая недописанная история продолжается По Ту Сторону на языке без слов, языке мёртвых;
  ◙ Кальвино всего лишь пытался в этой книге (частично обезличенной) свести воедино все истории мира, так же, как Гермес Марана отправился на поиски старого индейца по прозвищу «Сказитель» — долгожителя, давно потерявшего счёт своим годам, слепого и неграмотного рассказчика бесконечных историй, происходящих в отдалённые времена и в совершенно неведомых ему странах;
  ◙ вся эта книга — не более чем мистификация, которую Марана затеял, чтобы удовлетворить читательские аппетиты Султанши из Аравии;
  ◙ вся эта книга — не более чем попытка Сайласа Флэннери раствориться в собственном тексте;
  ◙ весь мир разорван пополам борьбой киммерийцев и кимберийцев; Крыла Света и Крыла Тьмы Организации Апокрифической Власти; властью и оппозицией, которые вечно меняются местами; поэтому любая книга — подделка, созданная, чтобы одержать победу над противником.
  В этом романе у истины много обличий.
  Так или иначе, роман получается «шкатулочным». Вот только концовок нет: «шкатулки» можно открыть, но закрыть (за единственным исключением) их уже не получится. Для Читателя единственное исключение — это роман «Если однажды зимней ночью путник», который он дочитывает в последней главе. Для нас, по странному совпадению, — тоже. От такого совпадения мурашки бегут по коже — и это лучшее завершение для книги.

  Кстати! Интересный момент: Кальвино много рассуждает о том, как автор мог бы исчезнуть из собственной книги, — и эти рассуждения напомнили мне некоторые места из романа Алессандро Барикко. Напомнили настолько сильно, что даже зародилось подозрение: уж не написан ли «Мистер Гвин» как ответ на рассуждения Кальвино?

  40

  4K