Рецензия на книгу

• 

  laonov19 ноября 2017 г.

  Люблю, следовательно, существую.

  Эта маленькая повесть похожа на апокрифическое продолжение "Чумы" Альбера Камю, закончившейся словами

  
  микроб чумы никогда не умирает, он может десятилетиями спать где-нибудь в завитушках мебели, он терпеливо ждёт своего часа в спальне, в подвале, в бумагах и, возможно, придёт на горе и в поучение людям такой день, когда чума пробудет крыс и пошлёт их на улицы счастливого города
  

  Медленная радуга страниц перелистываемых дней, повести, неотдалённого будущего : алый смех солнца, горящих городов и полей. Зелёным шумом листвы, словно долго сдержанным криком природы, зарастает Вавилон цивилизации; зелень кротко змеится, обвивает бледные тела городов, тянется к небу : голубая, ласковая вспышка высоты...
  Теперь оглянитесь с этой роскошной, девственной, голубой высоты на печальную и стихшую землю, что вы видите?
  Словно бы жизнь была только что сотворена. Какая светлая тишина и покой!
  Если присмотреться, можно увидеть, расслышать в тёмных лесах, пещерах, алый шорох сердец, похожих на мышей : высунется сердечко в тёмный мир из норки одиночества и отчаяния, сверкнёт, уколет острым блеском глаз, и снова спрячется.
  
  Эгон Шиле - Мать и дитя

  Дальше...

  Перелистаем ещё несколько страничек грядущего : чтобы вы сделали, если бы произошёл конец света, и вы бы остались посреди грустного, потемневшего мира со звериного вида человеком другого пола?

  Чтобы вы подумали? Может, грустно, сквозь слёзы улыбнулись, подобно Беатриче в аду, ибо возлюбленный потерял человеческий образ в разлуке с вами, в страданиях, и сладострастно, жутко приближается на четвереньках, словно паук.
  А может, в каком-то вечере, осени взора, вы бы подняли пустые от слёз глаза к пустому небу, и подумали : возможно и там свершилось нечто безумное, страшное, и небо заразилось чумой человеческого, слишком человеческого, и его захватили бесы, и теперь творят всё, что им захочется, а значит, даже умереть человеку теперь некуда...

  Хоть в повести эта тема лишь призрачно мелькнула, но зерно образа проникло глубоко, и проросло : роскошная, утончённая женщина после апокалиптической трагедии чумы, словно Ева, оказалась один на один со словно бы вышедшим из Ада Адамом, жестоко и мерзко её подчинившим себе.
  Наша Ева подходит к заросшему виноградной лозой ограде рая, встаёт на цыпочки... и что же она видит? нового человека! ( дабы не спойлерить, я вывернул повесть наизнанку и придумал несуществующие спойлеры, отвлекающие вас на себя, но говорящие свободно о чём-то главном).
  Кто-то ещё остался в живых! Он образован, красив... но, боже! почему у него такое мышиное, пугливое сердце?

  Иногда читая книгу, перелистываешь страничку, и действие вдруг сладко и темно накреняется, как-то пьяно взбыстривая чувства и образы... ибо слиплись странички, и ты нечаянно перелистнул несколько страниц :

  - Старик, расскажи о том, как началась чума - спрашивают старика дети возле костра. И что за странные, смешные, словно бы ничего не значащие слова ты так грустно произносишь : самолёт, поезда, книги, любовь...

  Чума таилась в завитках мебели, в спальне поссорившихся влюблённых, в заброшенных библиотеках, грустно моргающих бледными веками пыльных страниц - библиотекарь, словно призрак, ходит между книг, касается то одной книги, то другой, словно волшебных стран и прекрасных времён, занесённых бледными, звёздными песками равнодушия, - в душной тесноте больших городов.
  Странно : чем кучнее жили люди, тем чаще свет из незримого, призрачного, почти потустороннего мира микробов, рождались новые болезни, новый, страшный вид микробов, который стремился жить также кучно, тесно, вытесняя людей.
  Словно бы живя в жаркой тесноте близости, цивилизации, с какими-то слипшимися страничками чувств, люди забыли о духовной цивилизации, духовной, нравственной близости, и потому превратились в микробов жизни.
  Выстроив сверкающие города, новыми, страшными звёздами взошедших в ночном небе, люди закрывали глаза на то, что рядом с ними, в них самих, таилось нечто крысиное, первобытное, предвещая жуткие времена.
  Живя по законам былых, бесчеловечных времён, по-дикарски прокалывая себе костями, украшениями уши, губы и носы, глумясь над искусством и жизнью живой, словно бы бессознательно уродуя, закрывая ладонями равнодушия и бреда органы восприятия красоты мира, нечто в людях погружалось в тёмное, животное состояние, переносящее в себе чуму разрушения, смерти, делая саму жизнь с её невыносимыми противоречиями частью чумы, которая однажды вырвалась наружу, и тогда людские тела полыхнули алым бредом и смертью, а из трущоб псевдоискусств, пещер цивилизации вырвались они, переносчики этой чумы, и уже города, пустые библиотеки и музеи окрасились алым смехом огня.

  Райский, звёздный сад... виноградные гроздья планет матово отражают солнце.
  Вдруг, солнца не стало, словно бы чья-то тень, живой ночью заслонила его и змеящуюся лозу винограда.
  Одна голубая виноградинка, покрыта с одного боку лёгкой плесенью жизни.
  Виноградинка отрывается и, перезрелым, запретным плодом падает в тёмную пустоту.
  Как вы догадались, эта тень - тень Евы, этой первой феминистки на земле.
  Она перелезла через райский забор, нечто в ней преодолело высокие, прозрачные заборы лживости мира и суеты, и скрылось в девственных сумерках жизни.
  Её палец проколот тернием, что покрывал забор. Душа и тело - проколоты шипом Адама, змия.
  На пальце проступила алая, дрожащая капелька крови, похожая на луну в ноябре.
  Пьяно пошатываясь от свободы и горя, поднеся палец к губам, Ева оглянулась на алую усмешку сердца и солнца, сжигающего рассветный сад.
  В её животе тоже что-то тепло и ало улыбалось, как иногда трагически улыбаются женщины и дети на безумие мира, в котором им приходится жить наперекор чуме и насилию, ибо пока есть бунт, пока ты любишь - ты не просто существуешь, но и живёшь, а мыслить.... нет, Декарт ошибался : мыслить могут и за человека, человеком, и человек даже не будет замечать этой чужеродной бациллы, чумы чужой мысли в душе, кормя её собою, словно зачатого в насилии безумного ребёнка.

  17

  1,1K